Платон Тишин – Как я перестал бояться и начал писать (страница 6)

Вот что нужно помнить. Чудовище Импостера – оно не про реальность. Оно про иррациональный страх, который не имеет отношения к фактам. Вы можете быть самым знающим, самым подготовленным, самым талантливым автором в мире, и всё равно чувствовать себя самозванцем. Потому что это чувство не имеет ничего общего с вашими реальными компетенциями. Оно – просто эмоция. А эмоции, как известно, не управляют реальностью. Реальностью управляют действия.

Вы написали книгу. Книга вышла. Люди её читают. Кому-то нравится, кому-то нет. Но факт остаётся фактом: вы – автор опубликованной книги. И никакое Чудовище Импостера не может этого отменить. Оно может только испортить вам настроение. Но настроение – это ваше дело. Не отдавайте его чудовищу.

И последнее. Если вы чувствуете себя самозванцем, знайте: вы в хорошей компании. Джон Стейнбек писал в дневнике: «Я не писатель. Я просто человек, который пишет». Агата Кристи говорила, что не понимает, почему её книги продаются, потому что она «просто придумывает истории». Толстой, перед тем как отдать «Войну и мир» в печать, переписывал рукопись восемь раз и всё равно был не уверен. Чехов называл свои пьесы «ерундой» и просил не ставить их в театре (не послушали, и хорошо).

Все они – великие. Все они – боялись. Все они – чувствовали себя самозванцами.

Так что, если вы тоже боитесь – добро пожаловать в клуб. Здесь тесно, здесь душно, здесь все время кажется, что сейчас придет кто-то настоящий и выгонит нас. Но знаете что? Мы уже здесь. Мы уже пишем. Мы уже издаемся. Мы уже меняем чьи-то жизни (пусть даже совсем немного, пусть даже одного читателя, который нашел в нашей книге утешение или ответ на вопрос). И это – реальность. А страх – это просто страх.

Пусть он будет. Мы не можем его убрать. Но мы можем не давать ему решать за нас.

Мы – писатели. Даже если сами в это не верим.

Особенно если сами в это не верим.

Страх первой строки (и последней тоже)

Есть в писательском ремесле два момента, которые способны свести с ума любого, даже самого уравновешенного автора. Две точки. Альфа и омега. Начало и конец. Первая строка и последняя. Всё, что между ними – это, конечно, тоже важно, но между ними можно как-то продержаться. Можно впадать в отчаяние, можно ненавидеть себя, можно три недели не вылезать из запоев (чайных, я имею в виду, чайных – хотя, если честно, бывало всякое), но ты движешься. Ты уже в потоке. Ты уже знаешь, кто эти люди, что они делают и куда идут. Даже если ты сам не до конца понимаешь, куда они идут, ты хотя бы знаешь, что они уже идут, а не стоят.

Но первая строка. О, первая строка.

Это не просто набор слов. Это – договор с читателем. Это – рукопожатие, которое должно быть достаточно крепким, чтобы не показаться вялым, и достаточно нежным, чтобы не сломать пальцы. Это – первое впечатление, которое, как известно, нельзя произвести дважды. Это – тот самый момент, когда читатель еще может закрыть книгу и сказать: «Ну, это не мое», или открыть её шире, устроиться поудобнее и исчезнуть в вашем мире на несколько часов, дней, а то и недель.

Ответственность колоссальная. И она давит.

Я помню, как работал над своим четвертым романом. До этого у меня уже вышли три книги. Я был, как говорится, «состоявшимся автором». У меня была аудитория. У меня были критики, которые меня ругали (что, как ни странно, даже приятно, потому что ругают только тех, кого читают). У меня были издатели, которые ждали рукопись и напоминали о дедлайне каждую неделю. В общем, я был профессионал. Опытный. Бывалый. И я думал, что первая строка – это для дебютантов. Что после трех книг ты уже знаешь, как это делается. Что ты просто садишься и пишешь, а не мучаешься, как подросток над сочинением «Как я провел лето».

Я ошибался.

Я открыл файл. Набрал: «Было холодно».

Стер. Слишком банально. Слишком очевидно. Слишком… «Было холодно» – это же классика графомании. Это то, с чего начинают все, кто хочет написать «что-то серьезное», но не знает, с чего начать. Я лучше, чем «было холодно». Я писатель с опытом. Я могу придумать что-то более оригинальное.

Набрал: «Осенний ветер гнал по улице обрывки газет, и казалось, что сам город пытается забыть вчерашний день».

Прочитал. Перечитал. Закрыл глаза. Представил. Открыл. Стер.

Слишком литературно. Слишком вычурно. Слишком похоже на то, как пишут, когда хотят показать, что они умеют писать. А я не хочу показывать. Я хочу, чтобы читатель забыл, что он читает, и просто оказался внутри истории. Эта фраза слишком заметная. Она как вывеска: «Смотрите, какой я красивый оборот!» Нет. Не надо.

Набрал: «Он проснулся от того, что кто-то стучал в дверь».

Стер. Потому что это клише. Миллион книг начинается с того, что кто-то просыпается от стука в дверь. Миллион! Если я так начну, мой читатель подумает: «О, очередной триллер про то, как в дверь постучали, а там был убийца. Скучно. Закрываю». А у меня не триллер. У меня вообще не триллер. У меня семейная сага. Какая, к черту, дверь?

Набрал: «Иван Иванович Иванов, пятидесяти трех лет от роду, всю жизнь проработавший бухгалтером на хлебокомбинате, сидел на кухне и смотрел на остывающий чай».

Стер. Скучно. Слишком описательно. Слишком много информации за один раз. Читатель еще не успел познакомиться с героем, а я уже вывалил на него всю анкету. Это как на первом свидании вместо «Привет, меня зовут» выложить свою медицинскую карту и трудовую книжку. Неприятно. Неестественно.

Я сидел. Смотрел на пустой экран. Курсор моргал. Я ненавидел его. Я ненавидел себя. Я ненавидел тот день, когда решил стать писателем. Я ненавидел всех писателей, которые когда-либо написали хорошую первую строку. Я ненавидел Маркеса за его «Много лет спустя, стоя перед расстрельной командой…» Я ненавидел Набокова за его «Дар». Я ненавидел Платонова за его «Ничего, товарищ, это мы так, поиграли в войнушку». Я ненавидел всех, у кого первая строка была идеальной, потому что моя не была.

Прошло два часа. Я написал ноль слов. Вернее, я написал штук двадцать вариантов первой строки, но все их стер. В моем документе было пусто. Абсолютно. Как будто я ничего не делал. Но я был измотан. Я чувствовал себя так, будто разгрузил вагон с цементом. И при этом мне было стыдно. Потому что моя жена, проходя мимо, видела, что я сижу за компьютером уже два часа, и думала, что я работаю. А я не работал. Я мучился. Я страдал. Я был жалок.

И тогда я сделал то, что делаю всегда, когда первая строка не идет. Я решил, что начну с первой строки, которую придумал первым вариантом. С «Было холодно». Потому что, черт возьми, мне было холодно. Я сидел в нетопленом кабинете (угол в спальне, если быть точным), дрожал, злился, и мне было холодно. Так почему бы и нет?

Я набрал: «Было холодно».

И оставил.

Потом я написал вторую строку. И третью. И понеслось. Через час у меня было пять страниц. Через неделю – пятьдесят. А когда я дописал роман и перечитал его целиком, я понял, что «Было холодно» – это, возможно, лучшая первая строка из всех, что я мог придумать. Потому что она была честной. Она была простой. Она не пыталась быть умной. Она просто говорила: «Слушай, здесь холодно. И герою холодно. И мне, когда я писал, было холодно. И тебе, может быть, холодно. Давай погреемся вместе, рассказывая историю».

Роман вышел. Критики его ругали. Никто не ругал первую строку. Никто даже не заметил её. И это было прекрасно. Потому что идеальная первая строка – это та, которую не замечают. Та, которая незаметно проводит читателя через порог вашего мира, даже не дав ему понять, что он переступил какую-то границу.

Но это было потом. А до того, до того были годы мучений, когда я думал, что первая строка – это самое важное в книге. Важнее сюжета. Важнее героев. Важнее смысла. Потому что, если первая строка не сработает, никто не доберется до сюжета, героев и смысла. Все закроют книгу на первой странице и пойдут читать что-то другое. Или, что еще хуже, пойдут в интернет и напишут: «Начало слабое, не советую». И все. Конец карьеры. Финиш. Можно собирать вещи и идти работать в сантехники (почему-то именно сантехники – это образцовый антипод писателя в моей голове, хотя среди сантехников, уверен, полно талантливых людей, которые пишут в стол гениальные вещи, а я, идиот, публикуюсь и еще жалуюсь).

Страх первой строки – это, по сути, страх первого шага. Но не в том смысле, о котором мы говорили в первой главе. Там речь шла о страхе начать вообще, преодолеть инерцию пустоты. Здесь – о страхе начать правильно. О том, что первая строка должна быть идеальной. Что она должна содержать в себе всю книгу, как семечко содержит дерево. Что она должна быть и загадкой, и ответом, и вопросом, и восклицанием. Что она должна быть такой, чтобы читатель, прочитав её, уже не мог оторваться.

Это, конечно, полная ерунда. Если вы откроете сто великих романов и посмотрите на их первые строки, вы увидите, что большинство из них – совершенно обычные. «Анна Каренина» начинается с философского рассуждения о семье, которое сегодня назвали бы «водой». «Преступление и наказание» начинается с того, что герой выходит из дома. «Три товарища» – с описания погоды. «Властелин колец» – с описания дня рождения Бильбо. «1984» – с описания того, как в окно дует ветер. Ничего сногсшибательного. Ничего, от чего «невозможно оторваться». Просто начало. Просто вход.