Платон Тишин – Как я перестал бояться и начал писать (страница 5)

Но самое смешное (и самое грустное) в этом страхе – это его иррациональность. Потому что, во-первых, никто не будет проверять, пересекается ли улица Ленина с улицей Советской. Во-вторых, даже если проверит и обнаружит несоответствие, он подумает: «А, автор изменил топографию для художественных целей», а не: «А, автор – бездарный самозванец». В-третьих, есть такой прием, называется «художественный вымысел». Он разрешает всё. Абсолютно всё. Вы можете сделать так, что у вашего героя будет три ноги, и никто не скажет: «Так не бывает». Скажут: «Это художественный прием».

Но Чудовище Импостера не слушает доводов разума. Оно питается эмоциями. Оно шепчет, и вы слышите только шепот.

Я провел небольшое, нерепрезентативное, но очень показательное исследование. Я спросил у десяти писателей (разных жанров, разного уровня успеха, разного возраста), боятся ли они, что их разоблачат как «ненастоящих». Девять ответили «да». Десятый сказал «нет», но через пять минут перезвонил и сказал: «Слушай, а ты никому не расскажешь, что я сказал «нет»? Просто я подумал, вдруг из-за этого кто-то подумает, что я самоуверенный идиот, и тогда меня действительно разоблачат, но уже как идиота, а не как писателя. Так что да, боюсь. Очень. Запиши меня в «да».

Один из этих писателей – автор бестселлеров, которые продаются миллионными тиражами по всему миру. Его книги переведены на сорок языков. По ним снимают фильмы. Он – живой классик, еще не умерший, но уже классик. И он сказал мне: «Знаешь, когда я получаю очередную премию, я иду в туалет и смотрю в зеркало. И я вижу там того же самого парня, который двадцать лет назад писал в блокноте на кухне, пока жена думала, что он читает газету. И я думаю: «Какого черта ты тут делаешь? Ты же ничего не умеешь. Ты просто очень долго притворялся, и все почему-то в это поверили. Но сейчас придут настоящие писатели, настоящие, с большой буквы «П», и они скажут: «Эй, ты, выйди из комнаты. Здесь играют взрослые».

Это признание меня, честно говоря, и успокоило, и напугало еще больше. Успокоило – потому что я понял, что даже великие боятся. Напугало – потому что, если они боятся, значит, этот страх никогда не проходит. Даже после двадцати книг. Даже после «Оскара». Даже после того, как тебя включают в школьную программу (хотя, может быть, именно тогда страх достигает пика, потому что школьники – самая беспощадная аудитория).

Но есть в этом страхе и комическая сторона. Иногда – абсурдная.

Я, например, когда пишу роман, постоянно гуглю базовые вещи. Не сложные. Базовые. Такие, которые любой нормальный человек должен знать без интернета. Но я не нормальный человек. Я писатель. А писатель – это человек, который в процессе работы забывает, как зовут его собственного кота, потому что голова забита вымышленными именами.

Я гуглил:

«Как правильно: одеть или надеть?» (потому что однажды в тексте герой одевал носки, и я засомневался)

«Столица Австралии» (спойлер: это не Сидней и не Мельбурн, я тоже был удивлен)

«Сколько зубов у взрослого человека» (мой герой выбил кому-то зуб, и нужно было понять, сколько осталось)

«Формула воды» (я знал, что H2O, но мне нужно было написать это в тексте, и я вдруг испугался, что ошибся)

«Как называется та штука на крыше, ну, знаете, водосточная… труба?» (да, я гуглил «водосточная труба название», потому что забыл слово «водосток»)

И это только то, что я помню. Я не говорю уже о тех случаях, когда я гуглил названия улиц, расписание поездов, меню ресторанов, цены на авиабилеты, погоду в конкретный день десять лет назад, фазы луны, время восхода солнца, породы собак, марки машин, модели телефонов, названия лекарств, дозировки, побочные эффекты, и многое, многое другое.

И каждый раз, когда я это гуглил, Чудовище Импостера шептало: «Видишь? Ты ничего не знаешь. Ты даже не помнишь, как называется штука на крыше. А настоящий писатель – он знает. Он всё знает. Он не гуглит. Он просто пишет, потому что у него энциклопедические знания. А ты – фейк».

Но потом я понял одну вещь. Настоящий писатель – это не тот, кто всё знает. Настоящий писатель – это тот, кто знает, что он не всё знает, и проверяет. Потому что, если бы я не гуглил, я бы написал: «Он надел носки» (а надо «надел»? или «одел»? я до сих пор не уверен, я просто избегаю этой конструкции), «Сидней – столица Австралии», «у взрослого человека 28 зубов» (а надо 32, с зубами мудрости), «формула воды – Н2О» (а надо H₂O, с нижним индексом), «штука на крыше – ну, эта, которая воду отводит».

И тогда бы меня действительно можно было разоблачить. А так – я просто человек, который пользуется интернетом, чтобы не выглядеть идиотом. И в этом нет ничего постыдного. Это называется «профессиональная этика».

Но попробуйте объяснить это Чудовищу Импостера. Оно не понимает. Оно вообще не понимает логики. Оно живет в эмоциональном центре мозга, там, где страхи, где паника, где ощущение, что вы – маленький мальчик, который надел папин пиджак и пытается изображать взрослого. И оно будет с вами всегда. Вы не можете его убить. Вы можете только научиться с ним жить.

Мужской взгляд на эту проблему, кстати, имеет свою специфику. Потому что мужчине, особенно в русской культурной традиции, признаваться в страхе – это уже подвиг. Мы же должны быть сильными, уверенными, мы же «добытчики», мы же «опора». И если я, мужчина, писатель, признаюсь, что боюсь быть разоблаченным как самозванец, то это сразу ставит под сомнение мою мужскую идентичность. В моей голове сразу возникает диалог:

– Ты чего, боишься? Ты мужик или кто?

– Я писатель.

– Писатель? Это работа? Ты бы лучше полы помыл, как нормальный мужик. А то сидишь, буквы складываешь, а потом еще и боишься. Стыдно.

И этот внутренний голос – он не из литературы. Он из детства. Из школьного двора. Из разговоров с отцом, который говорил: «Нашел себе занятие – стишки пописывать. Ты бы лучше делом занялся». Из того самого культурного кода, где писательство – это «не мужское дело», а если уж ты им занимаешься, то будь добр, будь уверенным, как Толстой, и плодовитым, как Донцова (ирония в том, что Донцова – женщина, но по продуктивности она даст фору любому мужчине, и это отдельная тема для страхов, но об этом позже).

И вот ты сидишь, с одной стороны, боишься, что ты ненастоящий писатель, с другой стороны, боишься, что если признаешь этот страх, то будешь еще и ненастоящим мужчиной. Двойной удар. Двойной самозванец. Идеально для паранойи.

Я нашел для себя один способ обманывать это Чудовище. Я говорю ему: «Ты прав. Я, возможно, самозванец. Но я – самозванец, у которого есть контракт с издательством. Я – самозванец, который получил аванс. Я – самозванец, у которого есть читатели, которые ждут следующую книгу. И даже если я фейк, то я настолько убедительный фейк, что меня уже нельзя отличить от оригинала. А в мире искусства, знаешь ли, это и есть подлинность».

Чудовище на секунду замолкает. Оно обдумывает. Потом говорит: «Но это нечестно».

– А что честно? – отвечаю я. – Честно – это сидеть и не писать, потому что боишься, что не имеешь права? Честно – это не публиковаться, потому что вдруг кто-то скажет, что ты бездарь? Честно – это так и остаться человеком, который всю жизнь «собирался» написать роман, но так и не написал? Нет, друг мой Чудовище. Честное – это то, что существует. А несуществующее – это просто пустота. Так что я выбираю существовать. Даже если я при этом чувствую себя самозванцем.

Чудовище вздыхает. Оно не соглашается, но оно устало спорить. Оно уходит вглубь сознания, залегает на дно, как старая щука в омуте, и ждет. Оно знает, что я вернусь. Что после выхода следующей книги я снова буду стоять у окна, сжимать в руках новенький экземпляр и чувствовать, как холодок пробегает по спине. И оно снова начнет шептать. Но теперь я знаю его голос. Я знаю его интонации. Я знаю, что оно скажет, и я готов к этому разговору.

Я хочу закончить эту главу историей. Реальной. Которая случилась со мной на одной книжной ярмарке.

Я сидел за столом, раздавал автографы. Народу было немного, но очередь была. Ко мне подошел мужчина лет пятидесяти, с бородой, в очках, с умным лицом. В руках он держал мою книгу. Я приготовился к комплиментам.

Он открыл книгу на какой-то странице, ткнул пальцем в абзац и сказал:

– Вот здесь. Вы написали: «Он подошел к окну и посмотрел на улицу Горького». Но улица Горького в этом городе была переименована в 1991 году. А действие происходит в 1995-м. Так что правильно должно быть: «улица Тверская».

У меня внутри всё оборвалось. Чудовище Импостера, которое до этого дремало, проснулось и завопило: «Я же говорил! Я же говорил! Разоблачение! Пришел! Сейчас снимет маску! Все увидят!»

Я сглотнул, посмотрел на мужчину, потом на книгу, потом снова на мужчину.

– Вы правы, – сказал я. – Ошибка.

– Да, – сказал мужчина. – Ошибка. Но знаете что? Я специально искал ошибки. Я прочитал всю книгу, и это единственное, что я нашел. Одна улица. Всё остальное – точно. Даже погода в тот день, даже расписание электричек. Я проверил. Вы молодец. Идите дальше.

Он протянул руку, я пожал её. Он ушел. А я сидел и смотрел ему вслед. И вдруг понял, что Чудовище Импостера, которое только что кричало о разоблачении, замолчало. Потому что разоблачение, которого оно так боялось, оказалось не разоблачением, а просто улицей, которую переименовали. И ничего страшного не случилось. Книгу не сожгли. Меня не отправили в сантехнику. Мне даже не сказали, что я плохой писатель. Сказали: «Вы молодец. Идите дальше».