Платон Тишин – Как я перестал бояться и начал писать (страница 4)

Право на ошибку – ваше главное право. Пользуйтесь им. Пишите плохо. Пишите ужасно. Пишите так, что самим смешно. Потом перепишете. Толстой переписывал «Войну и мир» восемь раз. Восемь! Если бы он боялся ошибиться в первый раз, мы бы никогда не прочитали про Наташу Ростову и Андрея Болконского.

И последнее. Вы не одиноки. Каждый, кто пишет, проходит через это. Каждое утро. Каждый раз, открывая новый файл. Ваши кумиры, ваши учителя, ваши коллеги – все они сидят перед пустым листом и чувствуют тот же ужас. Просто они научились делать первый шаг. И вы научитесь. Не за один день. Но научитесь.

А пока – переставьте кружку, выпейте чай, посмотрите на кошку (она всё равно ничего не понимает в литературе), глубоко вдохните и нажмите на клавишу. Напишите: «Он проснулся от того, что кто-то стучал в дверь». Или: «Солнце вставало над горизонтом». Или: «– Ты уверен?» Не важно. Важно – начать.

Потому что, как сказал кто-то из умных (кажется, это был Сэмюэл Джонсон, но могу ошибаться, я не гуглил, потому что гуглить – это тоже ритуал избегания), «страх – это не причина останавливаться, это причина быть осторожным». А осторожность в писательском деле – это не когда ты не пишешь, а когда ты переписываешь. Но чтобы переписывать, нужно сначала написать.

Так что – пишите.

А я пойду сделаю себе чай. Четвертый. Потому что кружка снова не на месте.

Но это уже не страх. Это ритуал.

Чудовище импостера или «сейчас меня разоблачат»

Выход книги – это событие, которое нормальные люди представляют себе как триумф. Ну, знаете, эта картинка из голливудских фильмов: писатель сидит в уютном кафе, потягивает эспрессо, рядом стопка его новеньких книг, пахнущих типографской краской, к нему подходят читатели с горящими глазами, просят автограф, говорят: «Ваша книга изменила мою жизнь!» Писатель скромно улыбается, делает глоток кофе, смотрит в окно на осенний Париж (почему-то всегда Париж) и думает: «Да, я сделал это. Я – писатель. Я заслужил».

Теперь давайте посмотрим на реальность. Реальность выглядит так: вы получаете авторский экземпляр. Десять штук, если повезет, и, если издательство не сэкономило на доставке. Вы открываете коробку, достаете книгу, вертите ее в руках. Обложка. Ваша фамилия. Крупно. Красиво. Вы чувствуете гордость. Примерно три секунды. Потом вы открываете книгу на случайной странице, читаете абзац, и ваше лицо вытягивается.

«Господи, – думаете вы. – Кто это написал? Это же… это же я написал. И это… это ужасно. Почему я использовал слово «который» три раза в одном предложении? Почему этот диалог звучит так, будто его сочиняли два робота под градусом? И кто одобрил эту обложку? На ней у героини три руки. ТРИ! Я что, пишу фантастику про мутантов? Нет, я пишу психологическую драму!»

Гордость испаряется. На её место приходит паника. Вы хватаете книгу, начинаете лихорадочно перелистывать страницы, выискивая ошибки. Вы их находите. Много. Слишком много. Кажется, что вся книга – одна большая ошибка, которую вы по какой-то невероятной случайности (или по недосмотру издательства) протащили в печать.

Вы откладываете книгу. Отходите к окну. Смотрите на улицу. И тут приходит ОНО.

Мысль.

Не просто мысль, а тяжелая, липкая, въедливая, как запах жареного лука, который пропитывает одежду, волосы и душу. Мысль звучит примерно так:

«А что, если… я не настоящий писатель? Что, если всё это – ошибка? Что, если я просто случайно просочился в литературу, как мошенник, который подделал документы, и сейчас придет настоящий критик (с большой буквы К), снимет с меня маску и скажет: «Ага! А он – сантехник! Он вообще не умеет писать! Он просто десять лет притворялся, что у него есть талант, а на самом деле он гуглил синонимы к слову «грустный», потому что не мог вспомнить, как это называется! Сжечь его книги! Сжечь его самого! Отправить обратно в сантехнику!»

И вы стоите у окна, сжимая в руках книгу с тремя руками на обложке, и чувствуете, как холодный пот проступает на спине. Потому что вы знаете. Вы ЗНАЕТЕ, что это правда. Вы – самозванец. Вы – фейк. Вы – то самое «чудовище импостера», о котором пишут в умных статьях, но которое, как вам казалось, касается только других, более неуверенных в себе людей. А вы-то думали, что после пяти книг это пройдет.

Не проходит.

Я помню момент, когда это случилось со мной впервые. У меня вышла первая книга. Не бестселлер, скромный дебют в маленьком издательстве, тираж три тысячи экземпляров, половина из которых, как я потом узнал, пылилась на складе. Но для меня это было событие. Я пришел в книжный магазин, увидел свою книгу на полке (на нижней, в углу, но всё же!), и меня накрыло. Я стоял и смотрел на неё, как на новорожденного ребенка. Потом взял в руки, открыл. И начал читать.

Первая страница. Вторая. Третья.

К тридцатой странице я понял, что книга – дерьмо. Абсолютное, полное, беспросветное дерьмо. Я не мог понять, как я этого не заметил, когда писал. Как я мог отправить эту рукопись в издательство? Как редактор мог её одобрить? Как типография вообще согласилась тратить бумагу на это?

Я вышел из магазина в состоянии, близком к клинической депрессии. Мне хотелось выкупить весь тираж и сжечь его в сарае у бабушки в деревне. Я не спал три ночи, перечитывая книгу и находя всё новые и новые ужасы. К концу третьей ночи я был уверен, что меня разоблачат. Что кто-то прочитает эту книгу, узнает меня, найдет мою страницу в соцсетях и напишет: «А вы, я смотрю, не знаете разницы между «одеть» и «надеть»? И почему ваш герой, который по сюжету профессор филологии, говорит «ихний»? Вы что, издеваетесь?»

Спойлер: никто не заметил. Читатели писали в основном хорошие отзывы. Критики (те, кто вообще заметил книгу) отозвались сдержанно, но без злобы. Моя мама сказала: «Сынок, я так горжусь!» (мамы всегда так говорят, даже если вы написали инструкцию к унитазу). Но я-то знал. Я знал, что я – самозванец.

И этот страх не прошел и после второй книги. И после третьей. И после пятой. С каждым новым романом он становился только сильнее. Потому что теперь у меня была репутация. Теперь меня ждали. Теперь я должен был соответствовать. А я, как назло, с каждым разом чувствовал себя всё менее соответствующим.

Это называется синдром самозванца, или, если называть вещи своими именами, «Чудовище Импостера». Мифическое существо, которое живет в голове у каждого пишущего человека (и не только пишущего – художники, музыканты, ученые, врачи – все страдают). Оно питается вашими успехами. Чем больше вы добиваетесь, тем громче оно шепчет: «Это не из-за таланта. Это потому что тебе повезло. Ты просто оказался в нужное время в нужном месте. Ты обманул всех этих людей. Но обман скоро раскроется. Берегись».

Я дружу с одним автором, который пишет нон-фикшн. Исторические книги. Серьезные, с сотнями сносок, с архивами, с работой в библиотеках. Он – кандидат исторических наук, защитил диссертацию, опубликовал десятки статей в рецензируемых журналах. Вы думаете, он чувствует себя уверенно? Ничуть.

Он рассказывал мне, как после выхода своей третьей книги, которая стала бестселлером и получила премию, он сидел в своем кабинете и гуглил «когда была Куликовская битва». Не потому, что он забыл. Он знал дату наизусть. Он мог назвать вам день недели, погоду и направление ветра в тот день (если бы, конечно, метеосводки XIV века сохранились). Но Чудовище Импостера шептало: «А вдруг ты ошибся? А вдруг все эти годы ты ошибался на сто лет? А вдруг сейчас придет настоящий историк, настоящий, из МГУ, с бородой и в очках, и скажет: «Молодой человек, битва была не в 1380-м, а в 1381-м. Вы перепутали. Ваша книга – фальшивка. Сдавайте диплом»?»

И он гуглил. Не потому, что не знал. А потому, что нужно было услышать это от кого-то другого. От интернета. От бездушной поисковой системы, которая выдаст правильный ответ, и тогда, может быть, страх отступит. Он не отступал.

– Ты понимаешь, – говорил он мне за кружкой пива (потому что писатели за кружкой пива говорят только о страхах и о гонорарах, причем о страхах – гораздо охотнее), – ты понимаешь, что самое страшное? Не то, что я что-то забыл. Я могу проверить. Я могу перепроверить. Я могу десять раз перепроверить. Страшно то, что я могу не знать, что я чего-то не знаю. Понимаешь? Может быть, есть какая-то фундаментальная вещь, о которой я даже не подозреваю, и она делает всю мою работу бессмысленной. Как в том анекдоте про профессора, который всю жизнь изучал поведение блох, а потом оказалось, что блохи – это не насекомые, а ракообразные. Я боюсь, что я – тот профессор. Что я всю жизнь пишу о том, чего не существует, или существующем, но не так, как надо.

Я кивал. Я понимал. Потому что у меня то же самое, только с вымышленными мирами. Я могу придумать город, улицу, дом, квартиру, могу описать каждую трещину на потолке, каждую царапину на паркете. Но вдруг придет читатель из реального города, который я взял за основу, и скажет: «Улица Ленина никогда не пересекалась с улицей Советской. Там тупик. А у вас герой повернул направо и вышел на площадь. Вы что, карту не смотрели?» И все поймут, что я – фейк. Что я даже не потрудился открыть Яндекс.Карты. Что я просто придумал удобную для сюжета топографию, а не описал реальность.