Платон Тишин – Как я перестал бояться и начал писать (страница 2)

Но давайте всё-таки начнем.

Потому что, если не начнем сейчас, то не начнем никогда. А завтра будет новый страх. Послезавтра – новый. И так до бесконечности. Круг замкнется. И мы останемся в этом круге – с недописанными книгами, невысказанными мыслями и чувством, что мы могли бы, но не решились.

Я не хочу так. И вы, я надеюсь, тоже.

Поэтому – вперед. В ад. В творческий кабинет. К моргающему курсору и чувству, что всё, что ты напишешь, – ерунда.

Но, может быть, именно эта ерунда и станет для кого-то спасением.

Мы это узнаем только после того, как напишем.

А чтобы написать, нужно перестать бояться.

Или бояться, но писать. Что, в общем-то, одно и то же.

Страх чистого листа или «атака клавиатурного паралича»

Начну с признания, которое для писателя звучит примерно как «я, хирург, боюсь крови» или «я, таксист, не умею парковаться задним ходом». Признание это постыдное, липкое, от него хочется тут же забрать слова обратно, сделать вид, что это была неудачная шутка, и перевести тему на погоду. Но я всё равно скажу. Потому что если уж мы собрались говорить о страхах, то давайте говорить честно, без этих писательских прикрас «я просто жду вдохновения» и «я обдумываю сюжетную арку».

Итак. Я боюсь пустого листа. Белого. Нетронутого. Девственно чистого. Словно только что выпавшего снега, на который страшно наступить, потому что ты не уверен, что твой след будет красивым.

Каждое утро (ну, или после обеда, если ночью я писал допоздна, а потом не мог уснуть, потому что в голове крутился диалог, который, как мне казалось, перевернет представление человечества о жанре детектива, а наутро оказался банальностью уровня «– Кто убийца? – Это был дворецкий!») я открываю ноутбук. Я делаю это с ритуальной торжественностью жреца, входящего в храм. Я сажусь в кресло. Поправляю стопку бумаг, которая лежит справа исключительно для того, чтобы создавать видимость порядка. Пододвигаю кружку с остывшим чаем ближе, чтобы иметь возможность делать вид, что я «занят» (потому что, если кружка далеко, мне пришлось бы просто сидеть и смотреть на экран, а это уже диагностируется как «ступор», а не «глубокий мыслительный процесс»). Я открываю файл. И вижу это.

Пустота.

Курсор моргает. Раз. Два. Три. С наглостью таксиста в час пик, который моргает дальним, требуя уступить дорогу, хотя ты и так едешь с разрешенной скоростью. Он ждет. Он знает, что я должен что-то сделать. Я должен нажать клавишу. Любую. Хотя бы пробел. Но я не могу. Потому что этот пробел станет первым. А первое слово определит всё. А первое предложение задаст тон. А первая страница решит, будет ли книга жить или умрет, не родившись.

И я сижу. Смотрю на моргающий курсор. И думаю.

Обычно в этот момент в моей голове происходит примерно следующее:

«Ну, давай. Начинай. Ты же писатель. Ты уже десять лет этим занимаешься. У тебя вышло пять книг. Ты даже получал гонорары, которые, конечно, не купили дом на берегу океана, но позволили не умереть с голоду. Так в чем проблема? Просто напиши первое слово. Ну, например, «Было». «Было темно и сыро». Классика. Все так начинают. Или нет. Слишком банально. Скажут: «Очередной графоман, который считает, что мрак и сырость – это уже атмосфера». Ладно. «Солнце вставало над горизонтом, разливая по небу…» Слишком пафосно. Как будто я пишу не роман, а инструкцию к тостеру на японском, переведенную через Google Translate. Может, сразу с диалога? «– Ты уверен, что мы должны это сделать?» – спросил он. А кто «он»? Читатель еще не знает, кто этот «он». А если читатель не знает, ему всё равно. Ему вообще всё равно. Он закроет книгу на первой странице и пойдет читать что-то нормальное. Например, новости в телефоне. Там хотя бы понятно, что происходит. Там война, кризис, котики. А тут какой-то «он» спрашивает какую-то ерунду. Нет. Не так. Начать с экшена! «Пуля просвистела в миллиметре от его виска». Отлично. Но если я начинаю с пули, значит, читатель должен понимать, кто стреляет и почему. А я сам не знаю. Я еще не придумал, кто стреляет. Я только придумал, что пуля. Это слабо. Это как построить дом, начав с крыши. Нет. Надо сначала фундамент. А фундамент – это первая глава. А первая глава – это… это…»

И тут я понимаю, что прошло уже сорок минут. Сорок минут я сидел, смотрел на экран, пил остывший чай (который стал еще холоднее) и вел внутренний диалог, который можно озаглавить «Как я не написал ни слова, но очень устал». Моя жена, проходя мимо кабинета (комнаты, которую я называю кабинетом, хотя на самом деле это угол в спальне, отделенный от кровати ширмой), заглядывает и видит меня. Я сижу в кресле, откинувшись назад, закрыв глаза, с выражением глубокой задумчивости на лице.

– Ты работаешь? – спрашивает она шепотом, чтобы не спугнуть музу.

– Да, – говорю я. – Думаю над сюжетом. Это важный этап. Визуализация.

Она кивает, проникается уважением к сложности творческого процесса, и уходит.

А я? Я в ужасе. Потому что я не думаю над сюжетом. Я не визуализирую. Я просто боюсь. Боюсь начать. Боюсь, что первое слово будет не тем. Боюсь, что первая фраза окажется банальной. Боюсь, что я уже всё сказал в предыдущих книгах, и мне больше нечего сказать, и весь этот «писательский опыт» – просто удачное стечение обстоятельств, а на самом деле я пустой, как тот самый лист.

Вот он, страх чистого листа. Не в переносном, а в самом прямом смысле. Страх перед тем, что ты – пустой. Что внутри тебя – тишина. Что все эти годы ты только делал вид, что тебе есть что сказать, а на самом деле ты просто научился ловко комбинировать слова, как фокусник, который вытаскивает кролика из шляпы, но кролик – фальшивый, а шляпа – из дешевого магазина.

Я называю это состояние «атака клавиатурного паралича». Медицинский термин, который я только что придумал, но который, уверен, должен быть внесен во все DSM (Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам). Симптомы: полная неподвижность пальцев над клавиатурой, учащенное сердцебиение, чувство паники, сменяющееся глубокой апатией, и острое желание заняться чем угодно, кроме писательства. Например, помыть посуду. Или переставить книги на полке по цвету. Или, на худой конец, пересмотреть все сезоны «Сверхъестественного», потому что «надо же когда-то закончить, а то я так и не узнал, победили ли они того демона в пятнадцатом сезоне».

И знаете что? Я поддаюсь этому желанию. Почти всегда.

Потому что мыть посуду – это конкретно. У тебя есть грязная тарелка, ты берешь губку, наносишь средство, трешь, смываешь. Результат виден сразу. Тарелка чистая. Ты – молодец. Ты совершил полезное действие. Ты не просто так сидел, ты помог семье, ты проявил заботу.

А писать – это… что? Ты сидишь, тыкаешь пальцами в клавиши, создаешь нечто, чего не существовало минуту назад, но что может оказаться полной ерундой. И ты узнаешь об этом не сразу, а через месяц, два, полгода, когда редактор, прочитав рукопись, скажет: «Знаешь, тут как-то не очень. Давай перепишем». Или не скажет, а просто отправит в стол, и ты будешь гадать, то ли он потерял файл, то ли твой роман настолько плох, что ему неудобно тебе об этом говорить.

Посуда не предает. Посуда не оценивает. Посуда просто становится чистой. А текст… текст становится поводом для сомнений.

Я помню один особенно показательный случай. Я работал над третьим романом. Третьим. То есть я уже был не дебютантом, я уже что-то умел, у меня даже были читатели, которые писали в соцсетях: «Жду вашу новую книгу!» Давление было колоссальным. И вот я сижу перед пустым листом. Нужно начинать. И я начинаю. Я пишу: «Он проснулся от того, что кто-то стучал в дверь».

Стоп.

Кто «он»? Как его зовут? Сколько ему лет? Почему стучат в дверь? Это полиция? Или сосед, которому нужна соль? Или убийца? Или, может быть, это просто курьер с пиццей, а герой заказал пиццу, но забыл? И если это курьер с пиццей, то это уже не триллер, а комедия. А я задумывал триллер. Значит, надо переписать. Я стираю. Пишу: «В дверь постучали трижды. Он замер, чувствуя, как холодок пробегает по спине».

Лучше. Есть атмосфера. Но кто стучит? Я должен это знать, чтобы описать реакцию героя. Я не знаю. Я еще не придумал. Я вообще еще не придумал сюжет. Я только придумал, что кто-то стучит в дверь, и что герой боится. Но почему он боится? Может, у него паранойя? Может, он преступник? Или, наоборот, он жертва? Или он просто боится неожиданных визитеров, потому что он интроверт?

Я стираю. Снова пустой лист.

Я сижу. Смотрю. Моргающий курсор.

И тут я замечаю, что на столе не так стоит кружка. Она стоит справа от клавиатуры, но она должна стоять слева. Я переставляю кружку. Теперь хорошо. Но блокнот, в который я записываю идеи, лежит под углом. Я поправляю блокнот. Идеально. Но стул скрипит, если откинуться назад. Надо смазать. Я встаю, иду за маслом для швейных машинок (у меня есть, потому что однажды я решил, что буду шить, но так и не научился). Смазываю стул. Сажусь. Кружка снова оказалась справа. Я переставляю её обратно налево.

Прошел час. Я написал ноль слов. Но кружка стоит идеально. Стул не скрипит. Блокнот лежит ровно. Я чувствую удовлетворение от наведенного порядка. И чувство вины, потому что я не написал ни слова. А потом чувство паники, потому что срок сдачи рукописи приближается, а у меня даже нет первой фразы.