Питер Уоттс – Революция в стоп-кадрах (страница 18)
За угол приемника, прямо в тень.
– Ага, к тому же анализ закончился. Так что я, наверное…
Я вошла во тьму. МИН отключился.
– Какого хуя, – в этот раз я солирую.
Все иконки превратились в почти невидимые дрожащие призраки. Доступ в сеть исчез.
Дорон подошел сзади. Теперь ему было нечего сказать.
– Ты создаешь слепые пятна, – сказала я.
– Сандей…
– Ты строишь глушилки, – я сразу задумалась как. Разве вся деятельность не должна отражаться в логах фаба? – Ты глушишь Шимпа.
Неужели он делал их вручную?
– Сандей, пожалуйста, не говори ему.
– Разумеется, я ему все расскажу. Ты, сука, намеренно мухлюешь с корабельной связью. Ты что задумал, Дорон?
Он начал переминаться с ноги на ногу:
– Сандей, пожалуйста. У нас не так много времени.
– Еще меньше, чем ты думаешь. Ты чего хотел добиться своими дебильными…
– Во-первых, нам надо завоевать свободу, – сказал он. – Потом у нас будет куча времени, чтобы понять, как поступить дальше.
– Погоди, что…
– В жизни есть нечто большее, а мы, как троглодиты, прозябаем в пещере по несколько дней каждую пару тысяч лет, и я знаю, что никогда не увижу…
– Откуда ты знаешь… – начала я, но осеклась, когда МИН перезапустился, а на краю приемника показался скакун. Я поняла, что уже какое-то время до меня доносилось шипение от его колес.
– Привет, Сандей. Дорон, – голос Шимпа раздался в наших головах. – У вас проблема?
Никто не ответил. Казалось, прошли годы.
Но наконец:
– Не, Дорон просто возился тут со своим проектом, прежде чем отправиться на боковую.
– Кстати говоря, – неожиданно встрял Дорон, – а ты слышала о нашем Клубе ценителей музыки?
– Что? И ты тоже в нем участвуешь?
– Думаю, тебе надо попробовать. Дело не только в оценке. У нас там еще и критика есть.
– Критика.
– Надо гадить на людей. Тебе понравится.
– Да я же о музыке ничего не знаю.
– Тогда лови момент. Парк тут кое над чем работает, странным звукорядом Болена-Пирса, там даже октав нет. Но у него с ним проблемы. Так что мы все помогаем помаленьку. Может, и ты взглянешь? Кажется, он оставил ноты у себя в каюте.
– Я тебе уже говорила, я не…
– Он говорит, восьмые в особенности дают прикурить. Вдобавок он думает, что лучше выбрать соль мажор, а я считаю, что и до мажор сойдет. До-мажорный аккорд с басом до. Сама взгляни, может… надо же что-то сделать с твоими минутами заката, правда?
Он взобрался в ожидающего скакуна:
– Шимп, в склеп.
Скакун укатился прочь.
Минуты заката. Вновь наедине со старым милым другом.
Только сейчас не таким уж милым. Что-то невысказанное повисло в воздухе. Глубинное течение.
Звукоряд Болена-Пирса. Голоса мертвых. До мажор. Глушилка сигнала.
Ценители, блядь, музыки.
Я снова в каюте. Не моей. Да и ничьей; никто не забивал себе койку между сменами, никого не волновало, где спать, пока ты на палубе, так как комнаты были абсолютно идентичными. Но эта не так давно принадлежала Парку. Даже если бы я не знала об этом, то листок бумаги – лежащий под камнем размером с кулак, отколотым от мантии «Эри», – дал бы мне подсказку.
Ноты. Уж это я по крайней мере поняла.
Когда я подняла листки со стола, на ковер беззвучно упал маленький цилиндр, прокатился вперед на пару сантиметров. Ручка. Настоящая аналоговая ручка, заполненная чернилами или чем-то вроде того. Парк, наверное, сфабриковал ее по собственному чертежу.
То есть он записал ноты вручную.
– Шимп, а это…
«Оцифровано?»
– Да?
– Ничего.
Вот и я стала скрытной. Подозрительность Дорона – что бы ее ни вызвало – оказалась заразительной.
Ладно, музыка. Давай, сейчас я тебя оценю.
Я рухнула на ближайшую псевдоподию, вызвала базовую теорию из архивов. Диезы и бемоли, скрипичный ключ, басовый. Основные частоты. Тоны, интервалы, лады.
А вот и Болен-Пирс. Всеми позабытый звукоряд на тринадцать нот из Северной Америки; Диаспора только зарождалась, а он уже был древностью. Тритавный интервал, «правильно настроенный», чтобы это ни значило.
Ну и что?
Я запустила запись. Звучала она очень хреново.
«Восьмые дают прикурить». Монолог Дорона был странный, но эта фраза казалась непонятной даже на его фоне.
Восьмые. Мелкие парни, чья длительность составляла лишь одну восьмую от целых нот, похожих на овальных толстяков. Ладно.
Я проиграла запись снова, сличая ноты со звуками. Восьмые действительно были ужасными. Они звучали так, словно некоторые впихнули сюда из какой-то другой компо…
Я перевела дух. Задумалась на секунду.
Отключила МИН.
Взяла парковскую ручку. Сгорбилась над страницами, спиной повернувшись к шимповскому глазу в углу каюты. Было не слишком удобно; псевдоподия, рефлекторно компенсируя дурную позу, перемещалась подо мной.
Значит, нота до. Основа аккорда и всего звукоряда. Так, но мы не будем называть ее «до», лучше предположим, что это начало английского алфавита.
Вот так. У меня есть «А».
Тогда ре-бемоль – это «В». В звукоряде всего тринадцать нот, пойдем в следующую октаву… извините, тритаву. То есть среднее до – это «N».
Восьмушки.
Первые звучат нормально. Режет ухо пятая, фа.
Получается, тут у нас буква «Е».