Питер Уоттс – Революция в стоп-кадрах (страница 19)
Еще пара приличных тактов – в голове не застревают, но достаточно мелодично, хотя и быстро забываются. А потом два последовательных ляпа, звучали они как-то минорно. А по сути такими и были: то есть это у нас си и ре. Еще пара строчек, и снова среднее до невпопад.
L. O. N.
Так, переворачиваем страницу.
Чем глубже я погружалась, тем грязнее становился манускрипт: Парк записывал ноты, вычеркивал их, ключевые знаки приобретали новые формы, а потом, буквально несколько прочерков, и они возвращались на прежние позиции. Загадочные акронимы ползали по полям, заглавные буквы и цифры, значение которых я не понимала. Парк словно медленно сходил с ума, пока писал, как будто ноты кровоточили энтропией прямо на страницу. Но восьмые оставались – они встречались через каждую пару строк, на каждой странице по две или три штуки. Иногда исчезали, но потом обязательно попадалась еще одна, какая-то нелепая нота, резавшая слух. Си, ре-бемоль, фа, до. MORA. Си-бемоль, фа, соль-бемоль. LES. В первый раз не все получилось идеально; оказалось, дело было не только в восьмых, еще в тексте попадались паузы, тактовые размеры и высокие ноты для цифр. Пришлось прогнать мелодию не один раз. Но в конце концов у меня получилось: вот оно, послание, нацарапанное незнакомыми буквами, записанными от руки, такими маленькими, что даже я едва их различала, а потом быстро зачеркала, затерла, замазала, чтобы никто их больше не увидел. Но ничего страшного. Сообщение было коротким. Я бы его не забыла, даже если бы захотела.
ELON MORALES C4B.
Я знала это имя. Просто забыла его. Старина Элон Моралес.
Тарантул.
Теперь я поняла, где он находился.
Склеп 4В. Я снова включила МИН и запинговала его: далековато, прямо у дорсальных амортизаторов массы, пятнадцать кликов к корме. Не помню, чтобы я там спала хоть раз, с самой тренировки не бывала в этой части корабля. Я вызвала грузовой манифест.
Никакого Элона Моралеса в С4В не оказалось.
Я расширила поиск: Элон Моралес, если вы спите где-то на борту, то, пожалуйста, пусть ваш гроб позвонит на ресепшн.
Ничего.
Может, Парк неправильно записал имя. И не мне его судить; я-то вообще забыла об этом парне.
Элан Эйлон Айлон Моралез Морралес Маролес
Ничего.
Может, я его просто придумала? Может, память мудрит, и на самом деле он не говорил мне, что тоже полетит на «Эри»?
Ладно, откроем древние исторические архивы. Все споры, повсюду. Элон, старина? Привет?
Нет ответа.
Вот же, сука.
И все-таки вот он: Элон Моралес. И вот где он: С4В.
Я вызвала скакуна.
Со склепом что-то было не так.
Я поначалу не разобралась, что к чему. Свет зажегся, отреагировав на мое появление, как ему и положено. По обеим сторонам в сплющенных сотах дремали саркофаги, высившиеся рядами от пола до потолка; иконки подмигивали на надгробных плитах, говоря о том, что все в порядке. С рампы наверху неподвижно свисал кран, он был мертвее даже моих товарищей по экипажу, пока какой-нибудь будильник – через пятьдесят лет, а может и через пятьдесят тысяч – не воскресит его. Между рядами возвышался прямоугольный пьедестал – полная противоположность прозекторского стола, огромная розетка, к которой подключали гробы возрожденных ради оживления. Еще тут виднелись эти тупые арки по всей длине отсека, такие были в каждом склепе флота; никакой структурной ценности они не имели, но кто-то на заре времен решил, что воскрешение мертвых должно пробуждать хоть какую-то долю… благоговения, наверное. И атмосфера древних соборов поможет добиться этой цели.
Самое странное, что план сработал. В склепе – любом склепе – никто и никогда не говорил вслух, только шепотом.
Но тут суть была в другом.
Я неторопливо шла по проходу, мясные сосульки лежали по обе стороны. В воздухе стоял легкий запах глицерина и сероводорода, еле заметный аромат испортившегося мяса; может, в перерыве между звездами еще одна спора умерла и уже подгнила. А может, у меня воображение разыгралось.
Или это Элон.
Дальний конец отсека появился передо мной неожиданно: полупрозрачная, чуть упругая стена из янтарной смолы скрывала необработанный базальт. Я так и не смогла решить, наносят эту штуку по каким-то структурным причинам или по чисто эстетическим.
Я положила руку на поверхность. Та слегка поддалась, словно жесткая резина.
Я оглянулась: за спящим краном и его платформой наверху, замороженными полуфабрикатами, средневековыми арками и пьедесталом воскрешения виднелся люк в дальней переборке.
Почему-то я видела его в деталях, этот самый люк. Когда я возвращалась из могилы, все склепы, где я спала веками, казались бескрайними. Их пределы исчезали в тумане какого-то реального или воображаемого расстояния. Они словно простирались в бесконечность.
«Склеп слишком маленький», – подумала я.
– Извини? – голос Шимпа раздался ниоткуда. Отовсюду.
– Ничего. Забудь, – я даже не сообразила, что говорю вслух. Интересно, как часто я так делала?
Интересно, а почему это вдруг стало важным?
– Что с другой стороны этой стены?
– Просто камень, – ответил Шимп.
До ближайшего склада было метров пятьсот. Даже скакуна тревожить глупо. Но я все равно его вызвала: не для экономии времени, а из-за дополнительной массы, которую пришлось тащить обратно. Несколько крохотных зарядов, такими Гхора исследовал некартографированные уголки «Эриофоры». Сейсмический интегратор – по сути всего лишь сверток смартпластика – чтобы считать эхо. Резак с изменяющейся фокусной длиной и фиксированным станком – вот эта штука весила реально много.
Шимп ничего не сказал, когда я развернула интегратор и прилепила его к переборке. Он ничего не сказал, когда я нашлепала три заряда прямо на смолу вокруг пластика; промолчал, когда они детонировали, а интегратор скомпилировал ударные волны и набросал на экране силуэт какого-то большого неотмеченного на схемах пространства.
Шимп ничего не говорил, пока я не достала резак.
– Сандей, я не уверен, что это хорошая идея.
Я подтянула упряжь. Установила фокус.
– Да ну? За этой переборкой какие-то важные схемы? Магистральная линия, которую я могу вывести из строя?
– Я не знаю, – ответил он. А потом, к моему удивлению, добавил: – Я не знаю, что там может быть.
– Ты не знаешь, – я подключилась к ближайшему энергоразъему. – Тебе это не кажется странным?
– Кажется.
Меня вдруг почему-то затошнило. Я сглотнула, подняла резак:
– Так давай выясним.
Лазер гудел и трещал. Смола лопнула, как открытая рана: сожженный, дымящийся полимер почернел и отшатнулся, словно что-то живое. Шимп все бормотал, но мне было наплевать, я не слушала. Кожа сдалась за секунду; вещество позади нее сопротивлялось, упрямый маслянисто-серый цвет сменился неприязненным вишнево-красным, потом появился шарик расплавленно-белого, и вот он – наконец-то – набух, разорвался и выжег шрам на лице переборки. Я увеличила ток, направила луч вверх, вверх, повела влево. Смрад горящих волос обжег горло; камень и сталь трещали, шипели, расплавленными ручейками вырезали на стене узоры, пока Шимп тараторил о «риске», «ожидаемом выигрыше» и «преимуществах осторожности». «Пошел на хуй, Шимп, – то ли подумала, то ли сказала, то ли крикнула я, потянув резак вниз, – ты, может, и не знаешь, что за этой треклятой стеной, но вот мне сдается, что я знаю». Наверное, я точно что-то произнесла вслух, так как Шимп вдруг замолк, Шимп отступил и стал наблюдать, как я режу, жгу и кричу от радости, когда огромная плита переборки наконец поддалась и якорем рухнула на палубу, словно на землю упал какой-то, блядь, дракон, чьи вывалившиеся, раскаленные до красноты внутренности еще дымились. Понадобилось несколько минут, чтобы они остыли, чтобы развеялся туман, а в прорезанной мной дыре замерцали колоссальные черные кристаллы.
«Если бы только Гхора это видел», – подумала я, так как понимала, насколько бы он возгордился.
Я вновь нашла остров Пасхи.
– Неплохо. – Как только я прорубилась сквозь стену, зажегся свет, наверное из-за какого-то автономного рефлекса, который Шимп сознательно не контролировал. Резервные диски располагались правильными рядами, массивные барельефы труб и проводки исчезали под туманным сводом из колонн и арок. Некоторые были меньше моей ладони; другие уходили вверх, исчезали в дымке и тьме, подобно хрустальным горам. Тут и там я замечала что-то знакомое – гофрированный лист противоточного обменника, силовой привод скакуна, только разросшийся раза в два – но большинство скульптур казались какими-то абстракциями.
– А я все думала, куда эти штуки подевались.
Шимп ничего не ответил.
– Это всё?
Замурованная часть склепа была как-то маловата для всех бэкапов.
– Я не знаю, – сказал Шимп.
– Ты не знаешь. Это же ты их сюда перебросил.
– Я и этого не знаю.
– То есть хочешь сказать, это сделали мы? Может, Кай или Эллин поставили будильник на терасекунду пораньше, чтобы перетащить барахлишко сюда, но для чего… в прятки поиграть?
– По всей видимости, это был я, – признал он. – Но я не помню, как это делал.
– Не помнишь, значит?
– Сандей, мне легче отредактировать память, чем тебе.
– Или ты врешь.
Хотя скорее всего нет. Возможно, это еще один из отложенных трюков ЦУПа, так они в очередной раз минимизировали шансы, что Шимп случайно выдаст критические для миссии тайны тем, кто умнее его. Насколько я знала, он послушно забывал свои действия с самого первого дня.