Питер Уоттс – Революция в стоп-кадрах (страница 20)
– И где же Элон? – не сразу спросила я.
– Я не знаю, о ком ты говоришь.
– Элон Моралес. Парень с тарантулом. – Я замерла. – А где вообще все? Куда ты их переместил?
– Сандей, – спокойно напомнил мне Шимп, – я не знаю о том, что сделал.
– Ведь если ты не пробурил где-нибудь новый склеп, то…
– Я не пробурил.
Я вызвала карту. Новых отсеков нет. Правда, на ней и этого архива не было еще пять минут назад, пока Шимп не обновил схемы.
– Может, ты забыл, – предположила я.
– Навряд ли. Логичнее было бы списать гробы.
– Может… Что ты сказал?
– Навряд ли. Логичнее было бы…
– Что значит – списать гробы?
– Перевести под резервуары для материи.
– Это понятно, но что случилось с людьми?
– Переработка человеческих останков идет по другому циклу.
– Ты же не хочешь сказать, что они мертвы?
Конечно, он не это хотел сказать. Шимп бы так не поступил.
– Я говорил гипотетически, – ответил он. – Отвечая на твой вопрос.
– Я не гипотетически спрашиваю, а вполне конкретно. Я хочу знать, что случилось с людьми, которые были в этих конкретных списанных гробах.
– Это гипотетический вопрос. Я не знаю, были ли гробы списаны.
– Шимп. Что произошло с людьми?
Он ничего не ответил. Как будто слишком поздно понял, что пересек черту, спохватился, а теперь пытался по-быстрому найти способ все вернуть обратно.
– Ты их убил. – Я даже удивилась, насколько тихим стал мой голос. – Скажи мне, сука, что ты их не убил.
– Я не знаю.
– Но было… – я даже поверить не могла, что так говорю, – было бы логично и разумно их убить, правильно?
– Я не…
– Гипотетически, Шимп. Какую ценность имеет человеческая жизнь на этом этапе миссии?
– Это очень сложная служебная функция, Сандей. Ее трудно описать вербально.
– Все дело в соотношениях, да? Команда против расчетной продолжительности полета. Эксплуатационные расходы против дополнительных преимуществ. Мясо на мегасекунды. Останови меня, если я не права.
Он не остановил.
– Чем дольше мы в космосе, тем меньше продолжительность полета. Соотношение мяса к миссии растет, если только мы не умираем по расписанию. А мы такие неблагодарные и невоспитанные, что живем. Каждая корсекунда без инцидентов, когда никто не выпадает из шлюза, когда никого не размазывает двигателем, снижает нашу ценность. И сейчас, как понимаю, библиотека бэкапов куда важнее, правда? Ведь суть этой миссии не в людях. И так было всегда. У нас есть одна служебная функция: мы должны быть полезны для сборки твоих ебаных врат.
И теперь я уже не такая тихая.
– Ты не остановил меня, – заметила я.
Бесконечными рядами самодовольно мерцали хрустальные скульптуры.
– Сколько, Шимп? Сколько человек ты выбросил из воздушного шлюза или сжег… или просто отключил, пока они не сгнили в пыль?
– В моей памяти нет…
– Гипотетически скажи, блядь! У тебя же все так хорошо с гипотезами! Сколько людей здесь спало, пока ты их не списал, а потом не промыл себе мозги, не стер вину начисто?
– Я не могу сказать точно, – не сразу ответил он. – Приблизительно три тысячи человек.
– Ах ты уебок. Ты же просто машина, чудовищная злая машина.
– Сандей, я не понимаю, почему это что-то меняет.
– Тогда ты еще и идиот.
– Каждый, кто умирает во время полета, умирает согласно прогнозам. Вы все знаете, что скорее всего проведете на борту всю свою жизнь. Вы все знаете, что скорее всего здесь умрете. Вы знаете, что рано или поздно в дело вступит ожидаемый уровень смертности; более того, если он окажется слишком высок, это значит, что в среднем вы прожили гораздо дольше, чем ожидалось. Даже после перемещения архива мы все равно опережаем медианный сценарий.
«Ты хочешь сказать, что мяса на борту все еще в избытке».
– Списание прошло бы во время стазиса. Никто бы не страдал. В миссии такого рода – это наиболее благоприятный вариант.
– Не страдал? Ты убил наших друзей! Людей, которых я, возможно, знала всю свою жизнь! Ты не считаешь, что такой факт будет для нас важен?
– Скорее всего, списание будет идти по племенам. Их не будет на палубе, не останется уцелевших. А значит, не будет скорби, не будет разорванных эмоциональных связей.
– Элон Моралес, – сказала я, сжав зубы.
– Ты даже не могла вспомнить, как его зовут.
Клянусь, в голове этой гниды прозвучал упрек.
Я обхватила голову руками.
Как же долго до меня доходило! Сколько миллионов лет я не видела того, чем он является? Боже, а он даже ничего от меня не скрывал.
Я была слепа с самого отлета.
– Сандей…
– Заткнись, блядь! Просто заткнись, тварь, и оставь меня в покое!
Не знаю, сколько мне понадобилось, чтобы найти хоть какие-то слова. Словно кто-то решил заговорить за меня.
– Боже, Шимп, я видела, как ты танцуешь!
– Извини, – ответило оно. – Этого я тоже не помню.
Ябодрствовала шесть дней. Не смыкала глаз, сидела, забившись в угол, закрашивала датчики, просто бормотала или кричала в пустых коридорах. Но в конечном итоге оно меня усыпило. В конечном итоге я ему позволила.
А что еще оставалось делать? Отказаться от склепа, боясь, что машина убьет меня во сне? Шататься по туннелям, пока не помру от старости? Остаток жизни провести, торча в играх?
В конце концов ничего не изменилось. Все осталось как прежде, вот только с моих глаз упали шоры. К тому же оно пообещало воскресить меня.
И ни у кого из нас не было выбора.
Оно воскресило меня, но я не говорила с ним, едва ли словом перемолвилась с другими спорами. Я выполняла свою работу. Не высовывалась. Думала, сколько людей в команде любят музыку.
Оно меня усыпило.
Воскресило, и я снова постаралась почувствовать те самые минуты перед закатом, поговорить со старым другом – только не смогла его найти. Меня приветствовала иная сущность, собрание шестеренок, логических схем и многоуровневых интернейронов. Раньше мы вели беседу: теперь же я видела, как мои слова входят в систему, сворачиваются, тасуются по трубкам и фильтрам, усекаются, собираются заново, а потом мне скармливают их, выдавая за что-то новое.
Оно меня усыпило.