Питер Сингер – Освобождение животных (страница 26)
В каких случаях эксперименты на животных оправданны? Ознакомившись с сутью множества проведенных экспериментов, некоторые начинают утверждать, что все опыты на животных следует немедленно запретить. Но если выдвигать столь жесткие требования, экспериментаторы сразу же возразят: готовы ли мы позволить умереть тысячам людей, которых спас бы один-единственный эксперимент на одном-единственном животном?
Вопрос этот, конечно, чисто гипотетический. В истории никогда не было и не могло быть такого, чтобы один эксперимент спас тысячи жизней. В ответ на этот вопрос стоит задать другой: готовы ли экспериментаторы провести опыт на шестимесячном ребенке-сироте, если это будет единственный способ спасти тысячи человеческих жизней?
Если экспериментаторы дадут отрицательный ответ, то их готовность ставить опыты на животных других видов нельзя будет оправдать – это будет типичным случаем видовой дискриминации, поскольку взрослые человекообразные и другие обезьяны, собаки, кошки, крысы и прочие животные лучше, чем младенцы, осознают происходящее, контролируют свое поведение и, насколько нам известно, не менее чувствительны к боли. (Я специально написал про сироту, чтобы исключить нюансы, связанные с чувствами родителей. Однако это уточнение даже слишком великодушно по отношению к тем, кто защищает эксперименты на животных других видов: ведь используемых в них млекопитающих обычно отлучают от матерей в раннем возрасте, когда это вызывает страдания и у матери, и у детеныша.)
Насколько мы можем судить, новорожденные младенцы не обладают более важными с точки зрения морали качествами, чем взрослые особи других видов, если только не считать таким качеством потенциал для развития. Но нужно ли расценивать его как препятствие для проведения опытов на младенцах – вопрос спорный, ведь в этом случае нам придется запретить не только эксперименты на новорожденных, но и аборты, поскольку новорожденный ребенок и плод в материнской утробе обладают одинаковым потенциалом. Чтобы обойти эти сложности, немного изменим наш изначальный вопрос и предположим, что у новорожденного обнаружено неизлечимое заболевание мозга, которое ставит крест на его возможностях психически развиться выше уровня шестимесячного ребенка. К сожалению, таких людей немало: их держат взаперти в специальных учреждениях, многие из них давно покинуты и родителями, и другими родственниками, а порой и вообще всеми. Несмотря на психические отклонения, с точки зрения анатомии и физиологии эти дети почти не отличаются от нормальных людей. А значит, если бы исследователи начали насильно кормить их мастикой для пола или закапывать им в глаза концентрированные растворы косметических средств, то получили бы гораздо более надежные сведения о безопасности этих товаров для людей, чем сейчас, когда приходится экстраполировать на человеческий вид результаты, полученные на животных других видов. Тест
Поэтому всякий раз, когда экспериментаторы утверждают, что их опыты достаточно важны, чтобы оправдать насилие над животными, спрашивайте их, готовы ли они взять для экспериментов человека с пораженным мозгом, находящегося примерно на той же ступени развития, что и подопытные животные. Я не могу себе представить, чтобы кто-нибудь всерьез предложил провести описанные в этой главе эксперименты на людях, пусть даже с поражением мозга. Порой действительно появляется информация о медицинских экспериментах, проведенных на людях без их согласия; в одном из случаев речь шла как раз о детдомовских детях с задержкой умственного развития, которых намеренно заражали гепатитом[139]. Когда о подобных экспериментах на людях становится известно, это обычно вызывает вспышку справедливого общественного негодования. В дальнейшем такие истории часто приводятся как примеры бездушности ученых, которые находят оправдание всему, что может пойти на пользу науке. Но если экспериментатор заявляет, что его опыты достаточно важны, чтобы оправдать страдания животных, то почему они не настолько важны, чтобы оправдать страдания людей, находящихся на той же ступени умственного развития? В чем разница между такими подопытными? Только в том, что одни представляют наш вид, а другие – не наш? Но ссылаться на эту разницу – значит проявлять предрассудки не более содержательные, чем расизм или любая другая форма сознательной дискриминации.
Аналогия между видизмом и расизмом применима в области экспериментов как в теории, так и на практике. Неприкрытый видизм ведет к проведению болезненных опытов на представителях других видов на том основании, что эти эксперименты позволяют получить потенциально полезные знания о нашем виде. Столь же неприкрытый расизм поощрял болезненные эксперименты на представителях других рас на том основании, что благодаря им можно получить потенциально полезные знания о людях той расы, к которой принадлежали экспериментаторы. При нацистском режиме в Германии почти двести врачей, многие из которых были признанными авторитетами в области медицины, ставили эксперименты на узниках из числа евреев, поляков и русских. Тысячи других врачей знали об этих опытах и даже читали о них лекции в медицинских академиях. При этом, судя по конспектам, никого не беспокоили ужасные травмы, наносимые людям «низших рас»: доктора сразу переходили к обсуждению новых медицинских знаний, которые можно извлечь из опытов. И никто даже в самой мягкой форме не выражал протеста по поводу самой природы экспериментов. Поразительны параллели между тогдашней ситуацией и поведением экспериментаторов сегодня. Тогда, как и сейчас, жертв экспериментов подвергали переохлаждению и перегреву, помещали в декомпрессионные камеры. Тогда, как и сейчас, эти опыты описывались бесстрастным научным жаргоном. Следующий абзац взят из отчета нацистского ученого об эксперименте на человеке, помещенном в декомпрессионную камеру:
Через пять минут начались спазмы; между шестой и десятой минутой участилось дыхание, подопытный потерял сознание. С одиннадцатой по тридцатую минуту дыхание замедлилось до трех вдохов в минуту и полностью остановилось к концу. Через полтора часа после остановки дыхания было начато вскрытие[140].
Эксперименты с декомпрессионной камерой не прекратились с поражением нацистов: ученые просто переключились на представителей других видов. Например, в университете английского города Ньюкасл-апон-Тайн ученые брали для опытов свиней. Животных на протяжении девяти месяцев подвергали сеансам декомпрессии (вплоть до 81 сеанса). Все свиньи испытали приступы декомпрессионной болезни; некоторые особи умерли[141]. Этот пример слишком хорошо иллюстрирует то, о чем писал выдающийся еврейский писатель Исаак Башевис-Зингер: «В своем отношении к животным все люди – нацисты»[142].
Эксперименты на существах, не входящих в ту группу, к которой принадлежит сам экспериментатор, проводятся регулярно – различаются только их жертвы. В США самым печально известным случаем опытов на людях в ХХ веке был сознательный отказ от лечения сифилиса у пациентов из Таскиги (Алабама) с целью пронаблюдать за естественным развитием заболевания. Это происходило уже в то время, когда пенициллин доказал свою эффективность при лечении сифилиса. Жертвами эксперимента были, разумеется, чернокожие[143]. Едва ли не крупнейший за последнее десятилетие международный скандал с экспериментами на людях разразился в 1987 году в Новой Зеландии. Уважаемый врач из ведущей больницы Окленда решил не лечить пациентов с первыми признаками рака. Он стремился найти подтверждение своей смелой теории о том, что данная форма рака не прогрессирует, но пациентам об этом не сказал. Его теория оказалась неверна, и 27 его пациентов умерли. На этот раз жертвами оказались женщины[144].
Когда появляется информация о подобных историях, общественное возмущение ясно показывает, что мы, в отличие от нацистов, испытываем моральное беспокойство в отношении более широкого круга существ и что мы не готовы пренебрегать страданиями отличающихся от нас людей; между тем есть множество чувствующих существ, о которых мы, похоже, не беспокоимся вовсе.
Мы все еще не ответили на вопрос о том, когда эксперимент может быть оправдан. Ответ «Никогда!» явно ошибочен. Такая черно-белая мораль кажется привлекательной, поскольку исключает необходимость рассматривать каждый случай в отдельности; но в чрезвычайных обстоятельствах подобные абсолютные истины оказываются неприменимыми. Пытать людей почти всегда плохо – но и это не абсолютная истина. Если пытки – единственный способ узнать, где в Нью-Йорке спрятана атомная бомба, которая взорвется через час, то пытки вполне оправданны. Если один-единственный эксперимент позволит лечить такие заболевания, как лейкемия, то он оправдан. Но в реальной жизни польза от эксперимента далеко не столь очевидна, а чаще всего ее и вовсе нет. Итак, как же решить, оправдан ли тот или иной эксперимент?