Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 58)

Там, где сидел Джонни, света не было вовсе, если он сам того не желал. Он таился в щелях между наваленным и спрятанным товаром, как осторожный паук, следящий за своими вещами, редкими покупателями, за мной. Для нас он был невидим; для него мы были ярко освещены, открыты. Не вызывали доверия, конечно. Даже я.

Особенно я, пожалуй. Как он мог доверять человеку, который скорее всего уйдет отсюда с чем-то, что раньше принадлежало ему?

И все же он позвал меня в свое абсолютное владение, в маленькую каморку, где хранились его сокровища, в полной темноте. Мне пришлось пробираться на ощупь мимо грубого железа старых реев, соленой шершавости свернутых тросов, холодного, гладко отполированного дерева, которое могло быть чем угодно. Затем он зажег штормовой фонарь, и я рассмеялся над ним.

- Тише, - сказал он, весь в морщинах и обветренной коже, иссохший, но не мудрый, - буря близко. Готов ты или нет, моряк Мартин.

На перевернутой бочке спал котенок. Джонни подхватил его короткими, искалеченными пальцами, руками моряка; сунул в шелковый карман рукава. Если котенок и проснулся, он не шевельнулся и не пискнул.

Фонарь висел на крюке сверху, освещая стены из мебели вокруг нас, тайные проходы, которые могли меняться, как каналы в песке между приливом и отливом.

- А теперь, - сказал Джонни, протянув руку в темноту и вытащив деревянный ящик, положив его на бочку, открыв крышку. - Это я взял из списанного китобойного судна в Коулуне. Биннакль я продал медному миллионеру, он сделал из него бар для своей квартиры; но это я вытащил у него из-под носа, и он не понял, на что смотрит.

Я тоже не понял, кроме очевидного. Это было из биннакля, с иглой под стеклом, над карточкой.

- Это компас, - сказал я.

- Моряк. Это настоящий компас. Он проведет тебя через ад.

Одно было точно: на море он был бы бесполезен. Капитан того китобойного судна, должно быть, держал другой компас, чтобы прокладывать курс от порта к порту, через пустынный океан. Настоящий китобой знает свою рыбу по фонтану, по тому, как она дышит; он отличит кашалота от минке, от гренландского кита, настоящего кита от полосатика.

Каждый моряк усвоил одну истину о компасе: неважно, что начертано на его карточке, на каком бы языке ни были письмена, - значение имеет лишь то, куда устремлена игла.

Этот компас, этот настоящий компас Джонни, не указывал на север.

Я взял ящик в руки, ощутил его увесистую тяжесть - латунь и дерево, темное, старое, источенное солью, но не поддавшееся гнили, - и заметил, что игла ни на мгновение не дрогнула от своей линии, как бы я ни вращал или наклонял его. Он знал, куда стремится меня направить или что желает мне поведать. Неведение же оставалось моим собственным бременем.

Поднеся его ближе к свету, я все равно не получил просветления. Карточка под иглой не была напечатанной розой; она была написана от руки, и давно.

И на китайском, что не было бы проблемой в обычном компасе. К тому же я немного читаю на мандаринском. Достаточно, чтобы отличить север от востока, бэй от дун, по крайней мере.

Но с китайскими иероглифами дело обстоит иначе: они не как алфавит, где можно разобрать незнакомое слово и хотя бы понять, как оно звучит, от каких слов произошло, каков его общий смысл. Ты либо знаешь иероглиф, либо нет, а если нет - не разгадаешь.

Куда бы ни стремилась указывать эта игла, я не мог этого понять. Джонни, возможно, мог бы, но я не вполне понимал Джонни той ночью.

- Я должен тебе денег, - сказал он, что было совсем не похоже на начало торга. Прямолинейность - одно, открытая капитуляция - совсем другое.

- Да, Джонни. - Золотой зуб стоил денег: больше, чем сам зуб, честно говоря - заклад был символом, настоянием, жестом чести, - но не столько, сколько стоил этот компас в своей латунной коробке, со всем грузом возраста, тайны и научного вопроса. И близко не столько.

И все же он сказал:

- Возьми его, храни, используй; мы в расчете.

- Я не знаю, как...

- Будь умнее, моряк. Он тебе понадобится.

В любую другую ночь Джонни нашел бы мне постель; скорее всего, отдал бы свою, наверху, среди ароматных теней своего товара, запахов благовоний, камфорного дерева и пыли из тысячи трюмов, домов и базаров, тысячи отдельных путешествий оттуда сюда. Сам он спал бы в лавке или перебрался бы в какую-нибудь заднюю ночлежку на ночь или неделю - сколько бы я ни оставался, застряв между одним плаванием и следующим.

Но той ночью он заколачивал витрину и сам уходил, направляясь на возвышенность. И вот я оказался здесь: в комнате, которую почти можно было назвать номером люкс благодаря тому, как она огибала угол отеля, давая мне две стеклянные стены и два разных пространства - одно с кроватью и ванной, другое с диваном, телевизором, столом. Наверняка предназначено для деловых людей, но дела мои были закончены: я мог использовать его просто для наблюдения за тайфуном, пока буря не пройдет, и я снова не выйду в море.

Я поставил компас на стол, все еще в его ящике. Он мог подождать, как и тайфун. Сначала я хотел выспаться в широкой, глубокой кровати, которая не качала меня, прежде чем проснуться под вой ветра и шум бури.

Перед этим - душ, горячий и обильный. Я собирался заказать еду вниз, сидеть у высоких окон и смотреть на огни города и тьму моря, пока не буду полностью готов ко сну; но я еще вытирал волосы, когда раздался стук в дверь и голос крикнул:

- Обслуживание номеров!

Я накинул халат и открыл дверь, хотя еще ничего не заказывал. Я такой. К тому же я знал, где нахожусь.

В коридоре стоял парень, молодой человек, с тиффин-боксом в руках - стопкой блестящих от пара стальных контейнеров.

- Привет, - сказал он. - Меня зовут Шен.

Я приподнял бровь и задал очевидный вопрос:

- Джонни тебя прислал?

- Конечно. - Легкий поворот узких бедер, и он проскользнул мимо меня, словно смазанный маслом. Поставил свою ношу на стол, обнаружил, что место занято компасом в ящике; поджал губы, выдвинул кофейный столик и разложил подставки, чтобы защитить его блестящую поверхность, прежде чем снять контейнеры с ручки. Крышки были помечены нацарапанными иероглифами; снятые и перевернутые, они становились мисками. Палочки для еды прилагались. Пока он раскладывал мой ужин, Шен бросал взгляды от меня к мини-бару и обратно, так выразительно, что я почти извинялся, отправляясь за пивом.

Щедрость Джонни не знала границ, как только дела были улажены. Щедрость до нескольких промахов, и некоторые из них были моими. Шен был гостеприимством, не более: подарок, та соревновательная щедрость, что, кажется, определяет отношения на Востоке.

Для Джонни Шен был проявлением гостеприимства. А еще посланием: "Оставайся где хочешь, я всегда найду тебя, всегда побеспокою подарками".

Для меня Шен был явно проблемой: той, что я с радостью приветствую, обнимаю. Человек должен искать свою печаль там, где может, хвататься за нее, когда случай представится.

Он был одним из тех стройных, невысоких китайцев, что кажутся почти слишком юными, хотя это не так; почти слишком красивыми, но и это не совсем верно. Ему можно было дать семнадцать, так что, вероятно, ему было двадцать пять. Он выглядел гладким, как девушка, словно едва побрился; возможно, так и было.

Его улыбка была такой же серьезной, самообладание таким же, как его руки - ловкими и быстрыми среди блюд: глянцевый блеск устричных омлетов, мощный аромат аниса от курицы с базиликом. И рис, конечно, и длинные стручки фасоли в кунжутном соусе, и тысячелетние яйца с их серыми желтками и прозрачным черным белком, которые могли быть там только чтобы напугать иностранца. Но он никогда не был бы так груб или неосведомлен, а я не испугался бы. Так что они были там для моего удовольствия, как и все остальное.

Как и он сам, конечно. Хорошо одетый, хорошо подготовленный, вполне готовый.

Он поел немного - половину яйца, немного фасоли, рис - чтобы составить мне компанию, и отпил пива по той же причине. Скорее всего, он был из тех, у кого сложные отношения с алкоголем, но ничего в его жизни не было бы сложным; если он не мог пить с комфортом, он бы вообще не пил, разве что так, из вежливости.

Его палочки заботились обо мне больше, чем о нем самом: они выискивали лучшие куски курицы, случайную устрицу, ломтик тофу - и аккуратно перекладывали их в мою миску, словно уговаривая. Чтобы не обидеть его, я ел больше, чем намеревался, хотя никогда - никогда! - не доедал все до конца. Оставить тарелку пустой было бы смертельным оскорблением - сначала ему, а потом и Джонни.

Задавать вопросы невежливо, так что он их не задавал. Мы говорили легко, незначительно, о море и городе, ничего личного. Время шло, еда исчезала, небо темнело, ветер набирал силу. Я взял еще одно пиво для себя, но не для него, он не хотел. Пока я еще доедал, он пересек комнату в поисках музыки; и наткнулся на компас. Открыл крышку, посмотрел, любопытно коснулся, взглянул на меня, лицо его оживилось вопросами.

Был один вопрос, который я мог законно ему задать, привилегия, которую я мог положить к его ногам:

- Можешь прочитать иероглифы?

- Конечно. - Его внезапная улыбка без слов выдала восторг: он был рад это сделать, рад, что я вообще спросил.

Он протянул руку, и я подошел к нему.

Его хватка была мягкой, манящей; голос таким же. Вместе они полностью завладели мной.