Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 20)

В одно мгновение перед ним возникла стена листвы, оживленная движением мух и насекомых, в другое - раскинувшийся неухоженный газон, а затем каменные ворота. Он вздохнул и остановился, оглянувшись назад, ожидая увидеть за спиной лишь лужайку. Но за спиной стояла стена подлеска, и не было никаких признаков того, что он только что появился здесь. Казалось, он стоял здесь целую вечность.

- Вот оно, - прошептал он в воздух, ожидая и не получая ответа. - Это путь.

Он медленно пошел вперед, протянул руку, чтобы коснуться каменной оправы... и остановился. Неужели это мой последний шанс? подумал он. Он оглянулся на склон холма, пытаясь разглядеть то место, откуда он совсем недавно наблюдал за этими воротами. Но он ничего не мог разглядеть. Он попытался вглядеться в темноту, но склон холма избегал солнечного света и приветствовал тени.

- Я заслужил это, - сказал он, и его охватила такая сильная ненависть к самому себе, что он мог бы покончить с ней прямо на месте.

Но если бы он так поступил, то больше ничего не было бы.

Поэтому он прошел через каменные ворота в лабиринт с улыбкой на лице.

Он долго искал это место. Он исследовал множество лабиринтов, пытаясь найти подходящий, и изучал древние: критский лабиринт, созданный Дедалом для заточения Минотавра; лабиринт Клузиума, заказанный этрурским королем Ларсом Порсеной для своей гробницы. В его исследованиях встречались и более современные сооружения - от тех, что были построены на территории больших поместий, до менее очевидных лабиринтов, спрятанных в жилых кварталах. Все они восхищали его, но ни один не был тем, что он искал.

А потом появилась карта. Он долго искал, но в конце концов она нашла его. И именно это убедило его в ее ценности.

Сердце колотилось, кожа покрылась испариной, хотя солнце уже садилось, а воздух стал еще холоднее, и он пошел по тропинке прочь от каменных ворот. Проходили минуты, часы, а он ни на мгновение не знал, чего ожидать. Он шел дальше, завороженный стенами лабиринта, потому что они казались ухоженными.

Если бы не время и не уход, это место заросло бы неухоженной растительностью. Но те маршруты, по которым он шел, были свободны от посторонних глаз. Должно быть, здесь есть садовник, подумал он и прислушался, не раздастся ли звук ножниц.

За следующим поворотом он увидел первый из своих больших грехов.

Он вздохнул и опустился на колени. Я всегда знал, что так будет, подумал он, но реальность столкновения с таким моментом из его прошлого была слишком велика. Его кровь была прохладной, и все же, словно в ответ на великий грех, кровь в его промежности запылала жаром. Он закрыл глаза от стыда, но снова открыл их от вожделения.

Как тогда, так и сейчас похоть побеждает стыд.

Она слишком пьяна, чтобы стоять, а он обхватил ее за спину и держит руку подмышкой, чтобы поддержать. Она смеется и хихикает, плачет и бормочет, а он наполовину тащит, наполовину несет ее вверх по склону в сторону парка. Люди проходят мимо них по дороге из пабов, большинство из них слишком пьяны, чтобы обратить на это внимание.

У него нет другого оправдания. Да, он немного выпил, но далеко не пьян и далеко не знает, что хорошо, а что плохо. И все же время от времени ее свободная левая рука слегка напрягается, а ладонь перебирается на переднюю часть его брюк, когда она произносит нечто среднее между мурлыканьем и отрыжкой.

- Я отвезу тебя домой, - говорит он, и это совсем неправда. Ворота парка закрыты, но перила погнуты поколением пьяных подростков. Он подает ей руку и идет следом, подхватывая ее на руки и направляя к эстраде.

Она выскальзывает из его рук, ослабленная и немощная, и ее тошнит, когда она падает на бок. Она уже полностью потеряла сознание, и он оглядывается по сторонам, пытаясь понять, безопасно ли здесь или стоит оттащить ее в тень.

Он наблюдал за собой, зная, что будет дальше. Его эрекция ослабла, потому что воспоминания были слишком тяжелыми, и, хотя он попытался закрыть глаза, ему это не удалось, и он увидел, как переворачивает бессознательную девушку и стягивает с нее одежду.

Слева от него лежал другой путь в лабиринт, и он направился туда, прежде чем ему пришлось увидеть еще что-нибудь.

- Прости меня, - прошептал он. - Мне жаль, Мишель. Мне очень жаль.

Он женился на ней четыре года спустя, и она всегда помнила, как они впервые занимались любовью в ее собственной постели через несколько недель после того темного случая в парке. Со временем он как-то загнал это вглубь своего сознания, придав ему оттенок какой-то незначительной неосмотрительности, а не того, чем он был на самом деле. А иногда во время их брака Мишель нравилось играть в ролевые игры, и она просила его обращаться с ней грубо. К его стыду, воспоминания значительно облегчили эту задачу.

Он бросился бежать, как бы обгоняя воспоминания. Оглянувшись, он увидел, что его юное "я" уже скрылось за поворотом тропинки, все еще хрюкая в том парке много лет назад. Если бы только он мог вернуться назад и все изменить... Но речь шла не о возвращении назад. Речь всегда шла о движении вперед. Больше всего ему хотелось, чтобы он мог делать это, не вспоминая причин.

Продолжая бежать, он дошел до очередного перекрестка. Всегда держись левее, подумал он. Или все же направо? Но он был уверен, что здесь такие правила не действуют.

Он остановился и посмотрел на сумрачное небо. Несколько звезд уже погасли, и он задумался, есть ли среди них знакомые ему созвездия. От этой мысли его бросило в дрожь, и на мгновение он едва не повернул назад. Что же я наделал? спросил он. Он все еще сжимал в руке карту, и, хотя ему хотелось разжать ладонь, он не отпускал ее. Поднеся ее ближе к лицу, он попытался рассмотреть, не изменилось ли на ней что-нибудь. Но было слишком темно, чтобы разглядеть.

То, чего он хотел, чего жаждал, было здесь, он знал это. То, что он заслужил. Подобные вещи он совершал в жизни, а в смерти - или чем бы она ни стала в этом месте - он испытает гораздо больше. Многое из этого было связано с предложением наказания, но помимо этого, спрятанного глубоко, как воспоминания об изнасиловании в уединенном парке, ему было необходимо почувствовать то, что предлагало это место. Ненависть к посредственности часто становилась причиной его поступков, и теперь здесь он искал средства, чтобы выйти за рамки посредственного набора ощущений, которые он испытывал на протяжении своей жизни. Он искал большего...

Он повернул направо, и вскоре тропинка повела вниз по каменным ступеням, протекторы которых были изношены временем и эксплуатацией. Мостовая под ногами превратилась из простого газона в сложную каменную плитку. Живая изгородь была выше, чем прежде, так что даже если бы он подпрыгнул, то не смог бы коснуться ее макушки. Розы и мангольд, цветы и фрукты свисали тяжелыми ветвями. Некоторые из роз благоухали в соответствии с их внешним видом: мясистые, скрытные. Он почувствовал, что возбужден, и снова побежал, чтобы не возвращаться к воспоминаниям.

Дорожка открылась на небольшой площади, окруженной со всех сторон высокой живой изгородью. Из двора было еще два выхода, и перед одним из них он увидел человека, которого убил пятнадцать лет назад.

Он замер, хватая ртом воздух, который никак не хотел выходить. Конечно, нет, ни дыхания, ни воздуха, потому что именно тогда это и произойдет, именно тогда они придут за мной, когда напомнят мне об одном из моих величайших грехов.

Но тут раздался вздох, а вместе с ним и воспоминания.

Маркусу двадцать пять, и он думает, что знает боль. Его тело - святыня агонии. Пирсинг уступил место более навязчивым приспособлениям: консервная банка, вставленная в живот; три толстых гвоздя, вбитых так, чтобы пробить, но не проломить череп; татуированная кожа, содранная с ног, натянута и подвешена на каркас из спичек и вязальных спиц. Маркус часто плачет, и иногда его слезы темны, как кровь.

Но он знает правду. Он знает, что Маркус - фальшивка, а кровавые слезы - это просто краситель, который каждое утро впрыскивают в его слезные каналы вместе с героином, который попадает в глаза.

- Я иду дальше, - говорит Маркус.

- Ты жалок, - говорит он, смеясь.

Маркус выглядит грустным, обиженным, залитые краской глаза широко раскрыты, как у побитой собаки.

- Посмотри на себя, - говорит он. Такая команда дается легко, потому что в комнате Маркуса все стены и потолок увешаны зеркалами. Его преданность - это такая индульгенция. - Ты думаешь, что боль - это путь, а потом отупляешь себя тем дерьмом, которое вкалываешь каждый день. Ты расхаживаешь по городу, думая, что взгляды - это знак отличия. Но ты все равно такой же, как они.

- Нет... - начинает Маркус.

- Да! Все еще среднее, все еще просто еще одно чертово число где-то в компьютере, потому что это... - Он берется за тонкую стойку вокруг правой ноги Маркуса. - Это всего лишь кожа.

И он тянет.

Маркус кричит. Он похож на свинью, которую режут.

- Заткнись, - говорит он. Он хватается за консервную банку в животе Маркуса, выкручивает, загоняя ее глубже, чем позволяет рана.

Маркус кричит, издавая сопливый, булькающий звук.

- Так-то лучше, - говорит он, потому что чувствует, как что-то происходит. Он видит себя в зеркалах, которые повторяются бесконечное количество раз, пока он совершает бесконечные пытки, и окружающее начинает казаться нереальным. Зеркала распариваются и изгибаются, делая отражение Маркуса наконец необычным, и он берет со стола кружку и прикладывает ее к одной из шляпок гвоздей в черепе жалкого ублюдка.