Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 19)
Только этого мало, чтоб рычаги дергать, да на педали нажимать. Один клапан выступал из металлического рычага, который, тогда оказывался близко к его лицу, больше походил на рупор переговорной трубы. Когда Колин в эту штуку начал дуть, клапан, казалось, жадно втягивал воздух из его легких, пока он не обрел тот идеальный ритм вдоха-выдоха.
Его дыхание, равно как и его руки с ногами приводили машину в действие. Колин очень внимательно прислушивался к ритму в стенах, лязгу и скрежету, гудению и вибрации, и подстраивал свое тело - свой собственный механизм - под этот лад. Он знал, что ему нужно найти способ слиться с отцовской машиной, объединить два механизма в некое единое целое, дабы они работали по слаженному аккорду, а уж затем распространить это единство на прочие машины за пределами стен, где бы они ни находились, и на механизм, воплощавший его отца. Он чувствовал сэра Эдгара там, рядом с ним, дышащего вместе с ним, движущегося в унисон, будто тело этого человека было рассеяно на мириады частиц, заполнявших воздух в этом помещении.
Сначала бренди одурманило его, затуманило мысли, но вскоре, казалось, помогло их упорядочить. Вдох. Выдох. Левая рука, правая ступня, левая ступня, правая рука, обе ступни, поворот шеи, сначала вдох, потом выдох, вдох-выдох, как будто играешь мелодию, будучи целым оркестром в одном лице, его тело, механизм, симфония.
Шли часы. Его тело не требовало отдыха не испытывало нужды ни в пище, ни даже в воде. Машины было достаточно: она питала его, вдыхала в него жизнь. Его конечности начали двигаться сами по себе, подчиняясь не его собственным осознанным помыслам, а неумолимому повелению механизмов.
- Дейдра, - прошептал голос, так близко, что казалось, словно дышит ему в самое ухо.
Ритм был подобран безупречно.
Окрыленный, он распахнул свои очи, не ведая, закрывал ли их вообще, и увидел, что занавес наконец-то отдернут. Стены исчезли, вместо них - лишь машина, лишь механизмы всякие, куда ни глянь во все стороны.
Совсем рядом, примерно в двадцати футах от него, сэр Эдгар Рэдфорд двигался в унисон с машиной, в режиме вечного двигателя. Руки-ноги, вдох-выдох. Он отводил уста, чтобы прошептать, а затем снова подавался вперед, чтобы прижаться губами к клапану. Трубки входили и выходили сквозь его плоть. Некоторые из них, очевидно, были выполнены из кости. Тросики из сухожилий сновали вокруг шкивов, двигая его конечности, как ниточки марионетки.
Глаза мужчины смотрели в жуткую даль, где вращались шестеренки, гремели шкивы, поднимались и опускались рычаги, и он ни разу не моргнул.
- Отец? - произнес Колин, его голос влился в новый ритм между вдохом и выдохом.
Не похоже, чтоб отец его слышал, лишь заглядывал в утробу машины, всматриваясь вдаль, там, где сливались механизмы за занавесом, в этом месте.
- Дейдра? - шептал сэр Эдгар.
И тут Колин, различил отклик:
- Эдгар?
Он наблюдал за тем, как его отец, не покладая рук, с бешеной страстью трудился с механизмом. И одного произнесенного шепотом его имени было достаточно, чтоб подстегнуть его к дальнейшим действиям, с надеждой, что он почти достиг своей цели. Еще одна завеса - и он сможет наконец-то воссоединиться с нею.
- Дейдра? - вновь сказал сэр Эдгар.
Но на сей раз голос, который ответил, имени отца не произнес.
- Колин? - произнесло оно, так близко, что он почувствовал ее буквально на расстоянии вытянутой руки.
Он попытался закричать, но клапан отнял у него дыхание, требуя поддерживать ритм работы машины.
Вдох.
Выдох.
Тим Леббон
Каждый неверный поворот
Он знал дорогу в ад, потому что у него была карта.
- Там, - сказал он, хотя никто не мог его услышать, - только там. И он медленно сел в длинную сочную траву, сбросив рюкзак, бутылку с водой и шляпу. Он вспотел, хотя воздух был прохладным, а свинцовое небо обещало снег. Единственным предметом, который он не хотел выпускать из рук, была прозрачная пластиковая обертка с картой. Когда-то, едва съехав с главной дороги и начав спуск в долину, он рассмеялся, представив себя одним из тех воскресных туристов, за которыми они с Мишель так часто наблюдали из окна паба. В дождь или солнце они всегда появлялись, и в дождь или солнце они с женой занимали свои обычные места у бара, наблюдая и насмехаясь. После того первого приступа смеха, случившегося два дня назад, он больше не смеялся. Теперь он понимал, что ими движет: необходимость знать дорогу. И он понимал, как опасны карты.
Там, где когда-то проходили трассы и дороги, теперь был лес, ручьи и места, где ощущение дикости оттолкнуло бы многих случайных путников. Здесь легко заблудиться, и несколько раз он видел свидетельства того, что люди проходили этот путь, а потом возвращались обратно: брошенное снаряжение, выброшенные обертки от еды, а однажды старая палатка, в которой завелись мох и мухи. Он задумался, какие мысли могут посещать странников, зашедших так далеко, не зная наверняка, что они ищут. Он думал, что, возможно, они вернутся домой с желанием убить или причинить еще больше боли.
Но он пошел дальше и нашел дорогу.
Старый дом, похоже, был в хорошем состоянии, если учесть, что он так долго был заброшен. По карте он находился дальше по склону долины. Возможно, он иногда двигался, когда никто не смотрел, а может, составитель карты был сумасшедшим. Спустившись с нижнего склона долины, он посмотрел на место, куда направлялся, и попытался оценить обстановку. Стены были увиты плющом и другими паразитирующими растениями. Территория была заросшей, но порядок все же прослеживался: стены стояли вертикально, над бесплодными дорожками высились арки из роз, а в обширных садах были высажены деревья с точным интервалом. Между деревьями и розариями, за прудом, превратившимся в отстойник, виднелся замысловатый вход в лабиринт.
Лабиринт, подумал он, потому что это было гораздо больше, чем лабиринт. С такого расстояния живая изгородь за каменным входом была запутана зарослями, и он забеспокоился, что время украло маршрут. Но потом он снова взглянул на карту и понял, что это не так. На карте было написано "лабиринт", но она обещала гораздо больше, а такие обещания редко бывают ложными.
Неся с собой только карту, он начал спускаться по склону холма, приближаясь к месту, где жизнь изменится. Он уже зашел дальше всех, и это вызывало у него чувство гордости. Он улыбнулся - грустное, пустое выражение, как у трупа, открывающего рот. Гордость скоро покинет его. Он был там, где должен был быть, и разгадка лабиринта покарает его за каждый неверный поворот, который он сделал в своей жизни.
- Возьми меня, - прошептал он, надеясь, что Ад потянется вперед и заберет его. Ведь он знал о его намерениях и понимал его мысли, не так ли? Оно знало, что он принадлежит ему? Но это никогда не будет так просто.
Взобравшись на полуразрушенную стену, обозначавшую границу сада, он приготовился к тому, с чем ему вскоре придется столкнуться.
Сам дом не представлял для него никакого интереса. Говорили, что когда-то здесь жил старик, одноглазый ветеран Великой войны, который вернулся с чем-то, найденным на полях сражений под Ипром, и принялся строить лабиринт, навсегда связавший дом с долиной. Было общеизвестно, что он исчез много лет назад, но правда о его исчезновении была куда ценнее. Если верить карте и путаным записям, сделанным на ее границах некоторыми из тех, кто ею пользовался, старик все еще был здесь.
Итак, он вошел в сад, и тут же увидел, что там царит дикая природа. Буйно разрослись кусты роз со стеблями в четыре дюйма. Травы росли длинные и колыхались под легким ветерком. Заросли крапивы проникли сюда извне, заглушив менее выносливые растения, и то тут, то там он видел тщетные попытки этих утонувших растений пробиться наружу: слабые цветы, вялые листья. То, что они еще не погибли, означало, возможно, что крапива все еще продолжает свое постепенное вторжение. Недалеко от садового пруда заросли японского узлоноса занимали одну часть сада. Он все еще мог различить следы культивации и какого-то порядка, но теперь они были незначительными. Легче воспринимать это с расстояния; вблизи он видел только дикость.
Это было похоже на сказочный сад, но он знал, что в его центре не заперта принцесса.
Он остановился, чтобы сорвать несколько фруктов. Они были похожи на клубнику, но в два раза крупнее всех, которые он когда-либо видел, и имели глубокий, насыщенный синяково-фиолетовый цвет. Когда он прикоснулся к фрукту, тот оказался теплым. Он оставил его в покое.
Зажав в руке карту, он двинулся по тропинке, которой больше не было. Слева от него возвышался дом, темный и мрачный, с заходящим за него солнцем. Там были открытые окна и лишенные дверей проемы, и ему показалось, что он видит блеск разбитого стекла. Он был недостаточно близко, чтобы услышать шепот раздуваемого ветром плюща, но даже в темноте мог различить едва уловимые движения, словно кожа дома напрягалась, готовясь к ночи.
- Сюда, - сказал он, не желая, чтобы сад подсказывал ему обратное. Издалека маршрут казался ясным, но в саду его не покидало опасение, что он идет не в том направлении. Он видел каменный вход в лабиринт, но если он не сможет найти его, то останется ли он открытым для него навсегда? Паника опустилась на него, как пыльца, и он стал быстрее продираться сквозь экзотический подлесок.