Пиня Копман – В XV веке тоже есть (Майсэлэх фун ан алтн йид). Часть 2. Сеньор лекарь (страница 24)

Но вот старики выехали из крепости. Только что раздался звук колокола. В дворцовой церкви тоже в полдень звонит колокол. Я попрощался с майором, пообещал заехать к старейшине горцев, и поехал по Верхней объездной дороге, чтобы добраться до Винных ворот. Там, в конюшне, оставил своего коня. Благо, гвардейцы меня уже знали, и вопросов не задавали. А я пошел к подворью францисканцев. Через плечо у меня висела сумка с книгой. Посмотрим, клюнет ли Сиснерос? Дверь в основное здание была закрыта. Пришлось стучать. Открыл монах, которому явно военный мундир был бы более к лицу, чем коричневая ряса. Оглядел меня внимательно, но пропустил без возражений. Я спросил: «Могу ли я увидеть отца Верония?» Привратник ответил: «Он участвует в службе. Но она скоро закончится. Ты можешь подождать здесь». И он кивнул на небольшой садик, усаженный оливами, тянущийся вдоль стены. Я, конечно, с удовольствием посмотрел бы на службу у францисканцев. Но напрашиваться не решился. Сел на траву под оливой, вытащил из сумки книгу, и стал читать заложенный раздел о кровообороте. Я и из университетского курса знал, что Ибн Сина был больше практиком, чем теоретиком. А из этого перевода было видно, что великий учёный все органы, и печень, и селезёнку, и сосуды – всё щупал своими руками, и по многу раз. Так четко он их описывал. Не то, что нынешние «медикусы» Европы, которые о вскрытии трупов могли только мечтать. Видимо, я немного увлёкся, потому что голос, раздавшийся над головой, заставил меня вздрогнуть: «И кто же тут, в обители Святого Франциска, вычитывает еврейские писания?» В голосе не было злобы, скорее любопытство, разбавленное иронией. Надо мной стоял монах в простой рясе, сандалиях на босу ногу, и с таким выдающимся шнобилем, что у меня чуть челюсть не отпала. И вылетели из головы все заготовки. Я лишь промямлил: «Сеньор викарий?» Сиснерос (а это явно был он) скривился» «Я простой монах, без званий и должностей!» Ха, знаем мы таких простых! И я чуть капнул мёду на язык: «Однако как минимум от одного звания Вы не сможете отказаться: «учёнейший». Что интересно, ответил я на автомате. Причём «я» на этот раз – именно та личность, которую знает кардинал де Мендоса: юный сеньор Леонсио Дези де Эскузар, отважный вояка и весьма талантливый ученик великого еврейского лекаря мар Ицхака. А Сиснерос внял. А Сиснерос поверил! Кривая усмешка сменилась на доброжелательную, и колючки в глазах растаяли. Оскара! Дайте мне Оскара!

Поднявшись с земли и глубоко поклонившись, я сказал: «Вы, несомненно, сеньор де Сиснерос. И я искал сеньора викария Верония только для того, чтобы он меня Вам представил. Но раз мы встретились лично, позвольте представиться самому: я Леонсио Дези де Эскузар. У меня возникли вопросы именно в понимании этой еврейской книги. Точнее эта книга – перевод на еврейский с персидского языка. Персом был великий лекарь, ибн Сина, который жил пол тысячи лет назад. Однако, простите, я веду себя невежливо. Скажите, как мне можно к Вам обращаться?» Я намеренно говорил несколько сбивчиво и скороговоркой. Так, я помню, мы, студенты, говорили с профессорами, когда я учился на первом курсе универа. Усмешка у Сиснероса стала ещё шире. Нет, не усмешка. Улыбка. И голос, в котором я услышал обертоны западных коллег по прошлой жизни – психоаналитиков, почти проворковал: «Зови меня Фрай Франсиско» (брат Франциско). И этот «брат» провёл меня в свой кабинет. Точнее в келью. Комната примерно три на четыре метра, пол из простых досок, стены, белённые известью. Крошечное окошко, и очень хорошей работы деревянное распятие с подножием, на котором. с двух сторон лампады, то ли из тёмного стекла, то ли из полупрозрачного камня. Из мебели, – под окошком простой стол со стопкой бумаги и чернильным прибором, два табурета, деревянная лежанка с кассапанкой (сундук-сиденье). А на стене над лежанкой 3 (три!) полки с книгами. Ну и на столе подсвечник на три свечи. Вот тебе и великий Сиснерос! Он сел на табурет и предложил сесть мне. Так получилось, что угол стола скрывал меня от его глаз по пояс. И, что важнее, скрывал мою правую руку. Мы стали «обсуждать» творение Ибн Сины. Ну как обсуждать… Я показывал ему, открывая левой рукой, заложенные страницы в книге, лежащей на столе. И высказывал мнение, что это означает на испанском. Я подобрал именно те отрывки, которые касались, так или иначе, симптомов, которые были, или могли быть у принца Хуана.

Сиснерос хорошо знал иврит. Его не смущали ни описательные нюансы сложноподчинённых предложений, ни достаточно сложные формы глаголов. Только раз его трактовка цвета: «цвет камня «шво» (агат) – была «чёрный и белый». А между тем реальный цвет лимфоузла при шейном лимфадените от красного до голубого. И я не знал, какой он у принца Хуана. Пришлось уточнять, какой камень он понимает под «шво». И потом сказать, что ювелирные агаты есть очень разные, и совсем разных цветов.

Наконец, закончив обсуждение того, что было интересно мне, Сиснерос перешёл к тому, что было интересно ему. И какой вопрос задал «брат» первым, детки? Кто угадает, дам конфетку! Он спросил, когда я исповедовался.

И вполне удовлетворённо хмыкнул, когда я сказал: «Позавчера меня исповедовал его преосвященство кардинал де Мендоса».

Потом он спросил, а не тот ли я молодой идальго, который советовал через отца Верониуса съедать незадолго до сна горсть сушёного чернослива. Я признался, что это именно я, и добавил: «И ещё я советовал перед сном мягкой щеточкой очищать зубы и полоскать полость рта лёгким раствором соды. Мой учитель и в шестьдесят лет имел все зубы невредимыми». Следующий вопрос Сиснероса был о моих познаниях в медицине и иврите, и я рассказал историю, которую ранее поведал Великому кардиналу. Наконец фрай Франсиско спросил, а почему это я заинтересовался таким особым разделом медицины, который обычно интересен лишь коновалам да военным лекарям. Я стал мяться, крутиться на табуретке, менять позу, мямлить, отводить глаза. Даже нагнулся, поправить сапог. А между тем, прикрытый от глаз Сиснероса углом стола, достал флакончик с «Оглупином» и приготовился открыть пробку и напитать клочок хлопка составом. Я очень внимательно, но «ненароком», то есть отводя глаза, следил за собеседником. Потом признался «нехотя», что у одного очень важного человека увидел некоторые признаки, и опасаюсь, нет ли у него «болезни проклятия», о которой писал Ибн Сина в третьей книге своего «Канона». И вот тут-то я увидел истинного Сиснероса. Не монаха, погружённого в свою связь с Богом, не интеллигента, охотника до знаний, нет! Передо мной был будущий Примас испанской церкви, будущий Великий инквизитор Кастилии, будущий стратег и опора короля Фердинанда.

Он положил руку мне на плечо, смотрел прямо глаза в глаза. Его лицо изрезали складки, а взгляд стал стальным. Хотя голос всё так же «ворковал» и обволакивал. И он спросил: «Кто это?» Большой палец моей правой руки упёрся в краешек пробки флакончика. Я чуть приподнял левую руку, как бы закрываясь от взгляда Сиснероса, и сдерживая дыхание, пробормотал: «Принц Хуан». Лицо монаха исказилось болью и страхом. Потом, почти сразу, оплыло, только в глазах явно застыли слёзы. Всё! Это был мой человек. Я аккуратно вернул флакончик в потайной карман, и, выдохнув, рассказал: «Три дня назад Королева Изабелла поручила мне показать принцу Хуану свои умения лучника. До этого я вообще о нём ничего не знал, кроме того, что есть такой наследник у их величеств. Мы познакомились, общались два дня. Этого, конечно, недостаточно. Но когда мне потом рассказали, что принц легко простужается, и у него не всё в порядке с пищеварением, я припомнил и слегка перекошенный рот, и некоторые особые движения головой, как будто затруднённые… И еще, один раз, когда он снял кирасу, он нагибался, и прижал руку к верхней части живота слева, как будто его там кольнуло. Если бы я еще мог его осмотреть…

Если это то, что я думаю, то нужно без промедления принять меры. От болезни проклятия можно спасти. Но, простите, брат Франциско, я не могу Вам рассказывать. Я связан словом. Однако, если я смогу убедиться, сам осмотрев принца, я попрошу кардинала де Мендосу меня от слова освободить. И тогда расскажу всё. Более того, тогда будет необходима и Ваша помощь».

Сиснерос спросил: «А сейчас?»

Я сказал: «Я не знаю, но, наверно, нужно обратиться к Великому кардиналу. Он попросит королеву Изабеллу, и та, возможно, позволит мне осмотреть принца. Завтра по слову кардинала де Мендоса, я обязан присутствовать на утренней мессе. После мессы, если кардинал соизволит меня принять, я и обращусь к нему с этой просьбой.

Благодаря Вашей помощи я готов к осмотру, который и может всё решить. Но сейчас, простите, я уже должен ехать. Меня ждет человек, и эта встреча тоже может иметь значение для будущего лечения, если оно будет необходимо и разрешено».

Когда мы, казалось, закончили, Сиснерос встал и сказал: «Давай помолимся!». Он опустился на колени перед распятием, так, что и мне место осталось. Он начал, а я подхватил: «Deus filiis nostris benedicat…» (Господи, благослови детей наших) Не было в его голосе красоты или особой выразительности. Но звучали такая убеждённость и вера, что на меня, старого циника, почти сошел экстаз. И думал при этом, конечно, не о принце Хуане, а о своей сестричке.