Пиня Копман – В XV веке тоже есть… Часть 1. Возрождённый (страница 9)

Мне еще простоять на месте пару мгновений, и он бы меня разрубил. Но я не стоял. Я просто шагнул вперед, одновременно делая выпад своим трофейным коротеньким мечом. И сходу пробил этому придурку горло, вбив конец меча в позвоночник. И, заметьте, я ведь, ни в одной из жизней, не фехтовальщик какой-то. Просто «знал», что нужно сделать.

Пьяница захрипел, потом забулькал. Его меч отлетел на несколько шагов в сторону. А я отскочил назад так скоро, что кровь, хлынувшая из глотки уже мертвеца, меня не задела.

Пока бедняга падал, я внимательно огляделся. И сразу увидел того, кто был мне нужен: монах. Причем, (вот везение!) доминиканец. А инквизиция в Испании сейчас в руках доминиканцев. Кидаюсь в нему, становлюсь на колени и обхватив его ноги, воплю: «Отче, отче святой, спасите меня!» Монах растеряно бормочет: «Что? Что тебе? Что тебе надо, сын мой?»

Я, настраивая себя на истерику, вспоминаю убитых родных Мисаэля: маму, папу, деда. Вспоминаю украденных детей. Из глаз текут слезы, из носа сопли, и я, захлебываясь, но четко артикулируя, чтобы монах ясно разбирал слова, докладываю: «Отче, я убил человека. Святой отец, я не хотел, но он напал и так страшно махал мечом! И еще он, ругался, оскорблял моих родителей, наш благородный род, и даже святую Библию! Отче, я погубил свою душу! Простите меня! Примите исповедь и отпустите грехи!»

Краем глаза отмечаю, что свидетели все еще здесь, и все смотрят и слушают.

Говорю дальше: «Я отдам все, что могу, на молитвы. Но очистите меня! И вот на похороны несчастного. Я вытаскиваю из сапога мешочек с монетами. Положил, когда переодевал сапоги, – как знал. В мешочке пять реалов и два десятка белых мараведи.

Сумма слишком солидная за небольшую услугу монаха, но тут важно, чтобы монах проникся важностью момента.

Монах бормочет положенные слова и вопросы, я бормочу слова покаяния и прочие положенные ответы. Он обещает, что Бог меня простит, заканчивает: «Встань, сын мой!» я поднимаюсь, и шепчу ему: «Святой отче, раз этот человек богохульник, то может Вам стоит расспросить свидетелей и записать свидетельства? Вдруг это какой-нибудь еретик?»

Я знаю, что монаху эта морока и даром не нужна. И просто так он ничего делать не будет. Но мне важно, чтобы свидетельства богохульства подтвердились. А то, мало ли что? И я шепчу: «Отче, люди вокруг слышали, как этот бедный грешник плевал на Библию. Тут капитан поста из Святой Эрмандады. Могут ведь слухи пойти. Инквизиции будет интересно. И еще: у него на шее золотая цепь, а вот на пристани хороший породистый конь. Пусть цепь будет платой за молитвы о его душе, а появятся наследники – так им и коня хватит». На всякий случай напоминаю ему свои имя и титул. И спрашиваю его имя и название монастыря. Я же добрый сын церкви. Не забуду, мать её!

Фух, наконец до лысого дошло! Он оглядывается, и сразу семенит к десятнику. Они шепчутся, монах показывает на труп и на коня. Десятник подзывает одного из солдат, что-то объясняет. И этот солдат идет к причалу, поднимает с земли тело и ведет коня к монаху и десятнику. Потом к ним подходит десяток солдат, и еще зеваки. Монах воздевает руки вверх, и начинает народу что-то внушать. Но я и не прислушиваюсь. Пошло дело! Монах не упустит золотую цепь и коня, и сегодня же сделает записи. Теперь смотрю на реку. Да, возвращается паром. Солнце село, но меня паромщик перевезёт все равно, заплачено уже.

Шаг пятый. Скрепление союза

1-2 июля 1492 г. Граница между Кастилией и Валенсией

Леонсио Дези

Пока плыл паром, я думал, как там монах работает с толпой. Воспользуется ли случаем прочитать проповедь? Воспользуется, конечно. В моей-Шимона юности те, кому нравилось внимание сторонних людей, шли в артисты или блогеры. А в средние века они идут в монахи-проповедники.

Было совсем темно, но с реки видно, что на стоянке за причалом, перед постом валенсийской таможни, горят десяток костров и стоят телеги и возы. Там, среди них, и наша телега, надеюсь.

Оказалось, и наша, и мавров. Их телега и воз стоят рядом. У костра сидят рядом, на невысокой скамейке, покрытой ковриком, сестричка и шейха. Анна Роза сменила платье на более скромное, но и это, – платье благородной сеньоры. Волосы на голове заплетены в две косы с серебристой лентой и обернуты вокруг головы. Очень ей идет. И – да, мы видели такие прически у юных благородных девиц. А шейха Наим осталась в своём чёрном платье с шапероном. Только нижняя половина лица её прикрыта платком-никабом из полупрозрачного шелка.

С другой стороны костра на подстилке – Насѝр, Нанна, одетая точно так же, как шейха, и, – я сначала подумал, – мальчик, – не нет, это карлик, в сером бархатном костюмчике и с серым чепчиком на голове. Этот чепчик, плотно закрывающий и волосы, и уши называется каль. Его носят и женщины, и мужчины. У карлика сверху нашит на каль, ото лба к затылку, красный шнурок. Думаю, это означает, что карлик, – шут принцессы. Подхожу к костру, кланяюсь всем. Потом иду к нашей телеге и быстро переодеваюсь в свою дорожную одежду. Я устал. Мне не нужно пока выпендриваться. Жеребца и кобылку привязали к задку нашей телеги, но я их отвязываю, и привязываю к задку телеги Насира. Мы ведь уже почти в Валенсии, договор выполнен. Хотя, если мавры согласятся, я бы лучше до самого города Валенсия вместе с ними доехал.

У нас в телеге, под передком, тоже есть скамеечка. Беру её и подхожу к костру. Обращаюсь к шейхе, как к старшей здесь: «Сеньора шейха, позвольте посидеть возле Вашего огня». Наим отвечает «Мархаба, васахлан». Это и приветствие, и приглашение, что-то вроде «Добро пожаловать. Рады»

Я присаживаюсь, и говорю: «Всё ли у вас благополучно?» Это не совсем вопрос. Скорее благодарность за приглашение, и одновременно, предложение побеседовать. По кивку шейхи Насир разгребает угли и достаёт медный кувшин. Нет, это не кувшин. Это арабский кофейник дáлла. Только пузатый.

А у нас писали, что они появились только в XVII веке. Я всегда знал, что историкам верить нельзя.

Из ящичка, который стоял у его ног, Насир достал серебряный поднос выставил на него три крошечных чашечки (Ого! Китайский фарфор! Одна такая чашечка стоит десяток флоринов, а полный набор в пол дюжины вместе – побольше сотни. Дороже впятеро, чем золото по весу).

Вообще-то арабы пользуются для кофе другими чашечками, называемыми «финджан», округлыми, как скорлупа яйца и без ручки. Китайский фарфор – это для самой высшей знати.

Поднос у Насира берёт Нанна, а Насир наливает из даллы кофе в чашечки. Я ощущаю чудесный аромат, хотя сижу шагов за 10 от них. Нанна берёт поднос и подносит сперва мне. Я гость и мужчина. Беру чашечку, вдыхаю аромат и говорю, склонив голову в сторону принцессы: «Джаза́ки-АЛляху хайран» (Да воздаст тебе Аллах добром!)

Потом Нанна подносит кофе Анне-Розе. Та тоже говорит слова благодарности. Наконец чашечку берёт сама принцесса. И, приподняв никаб, делает глоток. Теперь я и сестричка тоже делаем по глотку. Вкус кофе потрясающий. Мне-Шимону в двадцать первом веке довелось пить и арабский, и бразильский кофе самых лучших сортов, но этот не хуже по вкусу, а по аромату и насыщенней. Я говорю традиционные слова благодарности. Ритуал вежливости выполнен. Теперь можно о деле.

Я сообщаю: «Принцесса, тот, кто непочтительно к вам прикоснулся, уже умер. Всё внимание людей на берегу, как я и обещал, было обращено на меня. И теперь тем, кто спросит про этот день, все будут рассказывать только о драке двух кабальеро.

Завтра с утра мы пройдем пост мытаря, и еще до вечера будем у ворот Валенсии. Если хотите, мы можем ехать вместе до Валенсии тем же порядком, что выехали из Кастилии. Или можем разделиться уже сейчас. Я вернул вам коня и кобылку. Но, если можно, я хотел бы купить у вас то платье и те украшения, которые были сегодня на моей сестре. Мы едем к нашему родичу, он знатный вельможа, и мне хотелось бы, чтобы Анна-Роза произвела на него хорошее впечатление».

После моей речи карлик подбежал к шейхе, и забавным голосом 14-тилетнего подростка сказал: «Сестрица Наим, это ведь я, я говорил тебе, что на челе этого кабальеро печать Джибриля. Он помог сегодня и поможет еще не раз. Так что дай ты сестричке Анне-Розе это платье. Ты же его больше всё равно не наденешь, а нашей Нанне оно маловато будет. И коняшку дай. Ты уже не девчонка, и не пристало тебе скакать по дорогам. Тебе положено ездить медленно и достойно. Ей платье, ему коняшку, а мне подари Нанну. Насиру дамы уже ни к чему, а мне очень надо». Но это, однако не совсем карлик. Рост у него мал, метр двадцать, примерно. И сложен достаточно пропорционально. Но он и не лилипут. Слишком мощные торс и руки. А голос – это он специально кривляет.

Речь карлика позабавила принцессу. Она сделала «строгое лицо», нахмурив брови, и сказала: «Абу-Зайд, если Нанна тебя захочет, то я скорее подарю тебя ей» (Абу-Зайд – плут, имя нарицательное, герой плутовских повестей на арабском «макам», XII век. Прим. Автора).

Но сквозь маску на лице и в голосе прорывалась улыбка.

Тут Нанна вновь принесла поднос, на котором стояли три чашки с кофе, взяв у нас пустые.

Я, приняв кофе, поклонился карлику и сказал, обращаясь к принцессе: «Сеньора шейха, я благодарен за добрые слова и поддержку почтенному Абу-Зайду, но конь, тем более такой благородный скакун, мне не нужен. Я хотел бы вызвать у родственника расположение и сочувствие, в связи с тем, что мы с сестрой потеряли родителей. Но такой конь может вызвать зависть. Она, к сожалению, легко вкрадывается в людские души».