Пиня Копман – В XV веке тоже есть… Часть 1. Возрождённый (страница 10)

Лицо принцессы, очень подвижное и выразительное, отразило и сожаление, и радость, – поочерёдно. Еще бы, я же видел, как ей не хотелось отдавать своего коня мне, хоть на время. И, оказывается, моя умная сестричка ничего о нас не рассказала. А я боялся!

А принцесса, глядя то на меня, то на Анну Розу, тихо говорит: «Я сочувствую вашему горю, сеньоры! Мне тоже пришлось пережить смерть близких. И, конечно, платье и все сопровождающие его украшения останутся Вашей сестре. Но, сеньор Леонсио, что же я могу сделать лично для Вас, в благодарность за помощь и защиту чести бегущей от могущественных врагов изгнанницы?»

Охо-хо! Какие же длинные и пафосные речи! А я-то думал, что это только в романах так, а в жизни благородные всё же выражались попроще. Но отвечаю в том же возвышенном духе: «Сеньора принцесса! Для меня и моей сестры честь просто быть полезными столь благородной даме. Сейчас для многих настают тяжелые времена. И сердца людей ожесточились. Я, как и Вы, верю в силу Творца и в посылаемые всем нам испытания в этой жизни. Так что просто вспоминайте в будущем о нашей встрече с добром. Это и будет нам высшая награда».

Нет, я сам от себя не ожидал такой возвышенной и бессмысленной речи. И, смотрите: никто ни только не рассмеялся, даже не улыбнулся.

Интересно. Это наивность или дело в традициях? Отцы, деды, и всякие пра-пра-пра-, уже 400 лет почти безостановочно режут иноверцев и друг друга, жгут, насилуют и грабят. И на полном серьёзе говорят друг-другу такие речи. Ох, как бы мне не заразится от них этой болезнью! Как она называется? Пафосохрени́я, пожалуй! Может, это их кофе виноват?

Вот как раз Нанна несет вновь поднос. На этот раз на нём кроме трех чашечек кофе три хрустальных стакана с водой. Пью воду, чтобы смыть вкус ранее выпитого кофе.

Да, этот кофе, – это что-то. Я говорил, что вкус не хуже, чем у лучших сортов, из тех, что я пил в 21 веке? Я ошибся. Вкус много лучше. Но эти дозы… В чашке едва ли 30 миллилитров. Это тот самый, изначальный кофе из Йемена, «арабика», и кофеина в нём меньше, чем в «робусте», но вкус богаче. По обычаю положено выпить три чашки. Это как две с хвостиком чашки эспрессо будет, то есть, примерно сто пятьдесят миллиграмм кофеина.

Поспать ночью после такой дозы вряд ли удастся.

Что ж, мы пьем по третьей чашечке, и принцесса говорит: «Сеньоры, сегодня был долгий и нелёгкий для всех нас день. А какой будет завтра людям знать не дано, посему давайте отдохнём, чтобы быть готовыми к новым испытаниям».

Я встаю, кланяюсь принцессе, предлагаю руку сестричке, и мы уходим к нашей телеге. Здесь, между двух постов стражи, достаточно безопасно. Но костры еще горят и на этом берегу, и на том. Я помогаю Анне Розе снять шикарное платье и надеть простое, дорожное, а потом устроится в нашей телеге. У нас на дне телеги есть два покрывала и два одеяла. А ящики и коробки поставлены так, что прикрывают нас с бортов. Но спать не хочется. Я вылезаю наружу и сажусь у колеса, набросив на себя одно из одеял. Гляжу на звездное небо, на костры, на реку. Несмотря на то, что случилось, на душе какое-то умиротворение. Вот чувствую, что всё сделано и сказано правильно. И почему-то вовсе не беспокоит неизвестность впереди. Это, наверно, я-Мисаэль, юный и самоуверенный, верю в свою судьбу за себя и старика.

Неожиданно рядом возникает молчаливой тенью Нанна.

Она прикладывает палец к губам, призывая молчать, а потом этим же пальчиком манит меня за собой. Мы проходим мимо телеги Насира. Теперь Нанна берет меня за руку, и, еще раз приложив пальчик к губам, ведет в сторону от стоянки. Мы идем по тропинке между кустов. Слева едва слышен плеск воды. Это река. Совсем темно. Луна сегодня узеньким серпиком, а костров на нашем берегу за кустами уже не видно. Тут Нанна отпускает мою руку, но тут же её берет… Берет её не Нанна, не Насир, и, надеюсь, не Абу-Зайд. Я чуть не сказал: «Бен зона!» (ругательство на иврите). Ну не бывает так в жизни! Не бы-ва-ет! Это бред. Меня ведь шибану́ло молнией, и я брежу. Все последние два дня брежу.

На самом деле я, наверно, лежу в реанимации, или в медблоке моего бейт-авота и брежу. И меня не раздевают сейчас две женщины в четыре руки, слегка прикасаясь горячими телами. И не заводят в холодную реку, и не обмывают всего, теперь уже прижимаясь плотно… Конечно, за 95 лет у меня было немало всяких романтических приключений. В том числе в бассейнах, морях, озёрах, ванных, джакузи. Но как-то в реке не было ни разу.

Так что я достаточно быстро принял происходящее как реальность. Тем более, что вода в реке была скорее холодная, чем прохладная. Потом меня вывели на песочек, накинули покрывало, и провели сквозь кусты еще несколько десятков шагов. Я ступил на пушистый ковёр. Дальше Наим (я, конечно, брежу, но бред вполне логичный, так что кто это – сомнений не вызывает) утягивает меня на ковер. На ней нет никакой одежды, как и на мне. Сверху невидимый кто-то накрывает нас мягкой тканью. Наим прижимается, и её пальчики с вначале нежно ласкают верхнюю часть моего тела, постепенно переходя к нижней… Ну все! Бред бредом, но не в моих правилах изображать бревно, когда ко мне прижимается с явным призывом молодое шикарное женское тело. Я и в 95 лет был бодрячком. А в 15, сам Вседержитель (как бы его не звали) велел. Ну и пошло. Я это тело обнимал и сжимал, целовал и облизывал, Я исследовал эту женщину губами и языком от ушек и губок до пальчиков на ногах. Кожа её была нежна и шелковиста, груди упруги и гибкость удивительна. У неё оказались особенно чувствительны спина и попа. Я убедился, что арабки и в пятнадцатом веке удаляли все лишние волосы на теле. А как чудесно она пахла! Лицо – мягкий запах розы. Грудь, спина и подмышки – сладкая амбра. Её животик вплоть до низа пах корицей, а нежные лепестки внизу – китайской кассией. И ноги её, и стопы её пахли ладаном. А когда с нас слетало покрывало, нас окутывал запах травы и речной свежести. И у 15-летнего меня эрекция был какой положено, – непоколебимой.

Эта женщина и меня завела, и сама завелась и намокла неслабо, так что проникновение далось легко. Она была не девушкой, к счастью. И очень, очень страстной. А моё юное тело было неутомимым, и жаждало всё новых ласк и погружений. В этом круговороте вожделения неожиданно овладевали моим сознанием то юный кузнец, то опытный психиатр, то новая рыцарская ипостась. Так что Наим испытала четыре экстаза, а мне (Шимону-Мисаилу- Леонсио) удалось разрядиться трижды. Причем многократно приходилось прикрывать этой гурии рот поцелуем, чтобы приглушить крики.

Но ничто не вечно. Наши силы иссякли раньше, чем звёзды поблекли.

Наим, целуя, игриво шепнула под конец: «Достойна ли награда?» И я ответил ровно то, что она хотела услышать: «Я недостоин»

Когда мы оделись, Нанна опять провела меня до нашей телеги. Она что, в темноте видит? Даже не споткнулась ни разу! В телегу я лезть не стал. Уснул у колеса на одеяле.

Проснулся от ржания коней перед рогаткой стражи.

Со стороны Валенсии выезжал отряд из двух десятков всадников. Небо уже было светлым.

Насир подвел к нашей телеге жеребца, уже взнузданного и под седлом. Он сказал: «Шейха просит продолжать путь до Валенсии тем же порядком. Лучше нам пораньше пересечь границу. В часе езды от поста есть хорошее место для стоянки с колодцем. Там принцесса приглашает вас преломить хлеб. А Анна Роза может подойти сейчас к Нанне. Та поможет ей одеться».

Да, завтрак в XV веке в Европе не был обычным приемом пищи. Скорее исключением. Путешественники, дети и больные, да те, кто приступал к долгой работе – вот немногие, кто в утренние часы вкушал немного пищи, оставленной с вечера. Это касалось и знати. Впрочем, нередко высшая знать приглашала с утра нужных людей «преломить хлеб». Причем, в буквальном смысле. Завтрак состоял из хлеба с квасом, или молоком.

Я залез в телегу, разбудил Анну Розу и сказал, чтоб она подошла к Нанне. Сам я переоделся в бархат, надел пояс с мечом и чапелу. Утреннее умывание, а, тем более, чистка зубов даже у мусульман и евреев не были в эти времена нормой. У христиан – тем более. Я, к счастью, еще в первый день нарезал кучку веточек с местной ели. Дома мы, чтобы очистить и освежить рот, ели яблоки, или жевали пырей после сна и после еды. Только пырей закончился, а яблок я не нашел. Но ничего, хвоя тоже сгодилась. Я и Анне Розе дал несколько веточек, чтоб дыхание было чистым и зубы не портились.

Примерно через четверть часа мы подъехали к посту. Дорога здесь расширялась. Часть её была перегорожена рогаткой. На второй части рогатка сдвинута под углом к обочине.

Бородатый наёмник стоял, удобно опираясь на бревно. Алебарду он прислонил к козлам. А под навесом в резном кресле у столика сидел писарь.

Я ехал впереди, кобылка Анны Розы отставала на пол корпуса, а две телеги и воз цепочкой следовали за нами. Я приблизился к столику, но с коня не слез, лишь очень внимательно посмотрел на писаря.

Это был не сам мытарь.

Скорее всего мытарь, – мелкий дворянин, идальго. Но, на таком важном и денежном месте, уважаемому человеку с раннего утра трудиться невместно. Вот и посадил в своё кресло подручного. Писарь этот всего лишь мелкий чинуша из простолюдинов, но в его распоряжении десяток наёмников. Этого хватит, чтобы заставить заискивать мелкого купчишку. Но даже просто сеньор видит в нем дождевого червя, выползшего на дорогу. Именно так я сейчас и смотрел на писаря.