Пиня Копман – В XV веке тоже есть… Часть 1. Возрождённый (страница 5)

Так уж получилось, что у меня родная сестра была одна. И у меня-Шимона, и у меня-Мисаила. Сестра Шимона была вполне бодрой старушкой, с кучей внуков, и навещала меня иногда. А эту Хану я-Мисаил очень любил, и дружил только с ней.

Сейчас заканчивается июнь 1492 года.

По королевскому эдикту от 31 марта 1492 года все евреи, не желающие перейти в христианство, должны были покинуть Испанию до истечения 3-х месяцев. Потом этот срок продлили ещё на месяц.

Проблема в вере? В жадности еврейских ростовщиков?

Не смешите мои тапочки, они и так смешные!

Евреи жили на этой земле уже больше тысячи лет. И при кельтах, и при римлянах, и при вестготах, и при маврах. И в Испании христианской почти пятьсот лет. Живут евреи всегда в отдельных городках, или в отдельных кварталах больших городов, где и общаются меж своими. Платят со своих доходов налоги, причем, всегда выше, чем сами христиане. Не было ни единого случая, чтобы еврей склонял христианина перейти в его веру. То есть, – это прямо запрещено нашей верой. Есть только одно исключение: нельзя иудею закрывать дверь перед тем, кто приходит в праздник. Родичи, принявшие христианство из страха за себя или за детей, приходят в праздник. А все еврейские праздники – религиозные. Приходят христиане-родичи изредка, тайно. Но разве в средневековом городе можно сохранить тайну? А каждый такой случай – подарок для инквизиции. Мол, евреи склоняют христиан к своей вере. И отказать родичам по обычаю нельзя. По обычаю двери у евреев в праздник должны быть открыты ля всех. К тому же родичи – это же «наши».

А так христианин, если ему ничего не нужно от евреев, он в наш квартал не зайдет.

А что нужно от евреев христианам? Да деньги, конечно. На протяжении последних полутора веков христианские короли безостановочно совершали всё бóльшие займы на войну с маврами. В последние пять лет эти займы превышали годовой доход Единого королевства (Арагона и Кастилии) в полтора, а то и два раза. Теперь христиане победили. Пора бы платить по займам. Но зачем платить, когда можно назвать кредитора еретиком, или изменником, или просто очистить от него, иноверца, «священную землю»? Вот евреев и изгоняют. А тех, кто перешёл в христианство совсем не трудно обвинить в ереси, для начала подвергнув «покаянию» (в очень неслабых суммах), а потом и вовсе сжигая на костре с конфискацией имущества.

Впрочем, в моей душе нет ни ненависти, ни жажды мести. Для меня – 95-летнего психиатра, это дела седой древности, а для 15-летнего Мисаила есть дела и поважнее пустых эмоций. Мне нужно выжить, и не одному, а с сестричкой. И – да, я, Мисаил, её очень люблю!

Семья наша была не слишком религиозная. Мы кузнецы и оружейники. В силу наследственной профессии не соблюдали фанатично все 613 правил и запретов. Но и принять христианство ни отец, ни дед не решились.

Две недели назад, бросив дом и мастерскую, и захватив лишь одежду, книги, инструменты и оружие, мы на четырёх телегах и шести лошадях рано поутру выехали за ворота Толедо. Было нас 22 человека, 11 взрослых и 11 детей и подростков. Я в свои 15 лет считался взрослым.

На памяти многих была резня, устроенная евреям в Испании сто лет назад, и потому разумные поспешили бежать. Большинство, – продав за бесценок дома и прочее имущество. Бежали сефарды кто на запад, в Португалию, кто на север, во Францию и дальше. Кто через море в мусульманские страны.

А слухи ходили страшные.

Христиане думали, что богатые евреи везут с собой золото и драгоценности. А для христианина богоугодное дело, – ограбить мавра или еврея. И хорошо, если в живых оставят. На словах в Испании строго блюли порядок и закон. Да, в большом городе, среди бела дня, на глазах у людей и альгваси́лов, никто не рискнул бы грабить. Но ночью и в «добрые времена» немало людей расставались с кошельком даже в больших городах. А в такие смутные времена евреи, даже крещенные, исчезали целыми семьями. Ну а виновными объявляли, конечно, мухедаров и морисков, то есть мусульман, ложно принявших христианство.

Наша семья выехала из Толедо в средине июня. Мы направлялись в королевство Валенсию, где имелись дальние родственники. Как среди торгового люда, так и среди ремесленников. Путь, который всадник с запасной лошадью одолел бы меньше, чем за 3 дня, должен был у нас занять 8, а то и 10 дней. Мы не останавливались в придорожных трактирах, не ночевали в селах, или маленьких городках. Это было опасно, поэтому стоянки устраивали в глубине придорожных лесов, или рощ. Мы не были богаты, но при возможности присоединялись к караванам, доплачивая за охрану наёмникам.

Однако, на 6-й день путешествия, когда двигались в одном из таких караванов, на нас ночью напала банда то ли морисков, то ли солдат местного сеньора, переодетых в одежды мавров и в чалмах. Бились с ними все, но охрана у каравана была небольшой, а нападавших не менее пяти десятков. Бандиты отбили и угнали часть каравана. Сгорели две наших повозки и были убиты наша мама и наша тетка, один из братьев отца и дед. Одну нашу крытую повозку, в которой сидели дети, бандиты увезли с собой. После боя оказалось, что пропало 10 наших детей. Спаслась только Хана, которая спряталась в начале боя в сене на первой повозке. Тогда меня-Мисаила спас ватник «жиппон» и смешаный доспех, усиленный железными пластинами. У нас осталась одна повозка и четыре лошади. До Валенсии еще два дня пути. Мы простояли на месте остаток ночи и еще день и ночь, но ни стражники, ни алькальд не появились.

Сегодня, 30 июня, с утра, караван, с которым мы шли, опять в дорогу не вышел. Заболел купец, у которого в караване было больше всех повозок.

Отец решил рискнуть, и тронуться в путь. И наши сразу заметили несколько всадников, которые ехали следом за нами. Тогда отец сказал, что следующую ночь нам не пережить. Лучше отъехать подальше от дороги и устроить засаду. У нас три отличных лучника, а преследуют нас не рыцари, а всего лишь бандиты. Он не учел, что бандиты могут быть и воинами.

Тут сестричка спросила: «Братик, а что это у тебя? Тебя ранили?»

Я понимал, что сестре нужно рассказать, что наш отец, дядья и мой старший брат погибли. Но как? А просто. Нужно говорить правду.

Снял девочку с лошади, прижал к себе и сказал:

«Да, Хана, меня ранили. Наш папа ошибся. Это были не разбойники, а два рыцаря и воины. Их было девять, и все они были в хорошей броне. Мы их всех убили, но все наши и сами в бою погибли, и теперь мы с тобой остались совсем одни»

У сестрички из глаз полились слезы, но она ничего не сказала. Только плакала, всхлипывая изредка.

Я сказал: «Хана, нам нужно идти. Соберём вещи и поедем. А здесь нельзя оставаться». Она только молча кивнула, а слезы продолжали литься из глаз. Какая мужественная девочка!

Я посадил Хану верхом и, держа за уздечку, повел лошадь к месту боя. Там пересадил сестричку на телегу и укрыл толстым холстом, которым были накрыты корзины и ящики с нашими вещами. Хорошо, что дождик уже закончился.

Тучи разошлись и солнце выглянуло.

Я повёл лошадь на взгорок, и до самого вечера с её помощью утаскивал в рощу трупы людей и лошадей с места боя.

Трупы лошадей мы с нашей лошадкой оттащили чуть подальше. Дикие звери их сожрут, и следов не останется. А в низинке недалеко, под вывернутыми корнями большого старого дерева я приметил яму. Вот в неё и складывал людские тела. Все тела, и своих родных, и воинов христиан, я тщательно обыскивал.

Нам с Ханой нужно выжить. Времена очень жестокие. Времена, когда за набожностью скрывались жуткие пороки, среди которых садизм был не самым страшным.

Времена, когда лицемерное покаяние отмывало любой грех. Простые люди, крестьяне и горожане унижались перед знатными и богатыми, перед священниками и чиновниками.

Это было время ложных доносов и наветов, пыток и костров инквизиции. Но самыми бесправными и уязвимыми были люди моего племени и особенно дети.

Так что выжить нельзя было без осторожности, хитрости и обмана.

Никакой брезгливости, никаких правил и законов!

Поэтому я натянул на себя самый старый халат, чтобы не подхватить вшей и блох, и тщательно обыскивал каждое тело. Я откладывал в телегу всё, что могло пригодиться, или можно было продать, не оставляя следов. Я стаскивал с пальцев золотые и серебряные кольца и браслеты с рук, цепочки с крестиками и ладанки с шей. Я стащил с ног пять пар приличных сапог, прополоскав их в ручье и высушив. Снял с лошадей шесть полных наборов упряжи и сёдел. Притащил в телегу три панциря и пять кольчуг, десять мечей и палашей, семь кинжалов и пять ножей, два лука, в том числе найденный на земле свой, девять поясных ремней и перевязей. Отца похоронил отдельно, в яме глубоко под вывернутыми корнями. Из его вещей оставил себе только кинжал. Наша работа.

Лук у меня был отличный, арабский, хотя и облегченный, как раз под мою руку. Саадак тоже арабский, «альхаба»: вместе и налуч для лука, и колчан на четыре отсека для стрел с днищем из пробковой коры. Кроме него взял еррамьенту (тул) убитого родича. Тул, – он только для стрел, в него всего десяток входит. Но днище тоже из пробки.

А еще я взял у одного из христиан потрёпанный, но вполне читабельный молитвенник. Зачем мне, еврею, христианский молитвенник? Для маскировки, конечно. Это сейчас христианская страна. И мы, чтобы выжить, должны быть как христиане. А то, что Бог, если он есть, то един для всех народов, это я, Шимон-бодрячок, проживший 95 лет, знал точно.