Pinojong Anidon – Волны и океан (страница 5)

Завоеватель может рваться в бой — но если мы обещали быть осторожными, он остановится. Ребёнок хочет всё бросить — но если мы обещали быть рядом, он останется. Обещания — как якорь. Как мосты между частями. Они держат корабль от распада.

И у этой команды нет цели. Есть только путь.

Раньше я думал, что это плохо. Что у нормального человека должна быть карьерная траектория, пятилетка, план. А у нас — только мерцание звёзд за иллюминатором и штурвал, переходящий из рук в руки.

Теперь я думаю: может, так и надо. Может, цель — это то, что заканчивается. А путь — нет.

— Знаешь, я тут подумал…

— О нет.

— Правда. Может, никакого главного нет?

— Как нет?

— Мы все. По очереди. Просто сейчас моя смена.

— И кто ты?

— Тот, кто сейчас у штурвала. А через минуту будет другой.

— И тебе нормально?

— Нет. Но это правда.

И мы плывём дальше. Без карты. Без капитана. Просто команда дебилов на огромном корабле, который несётся сквозь пустоту неизвестно куда.

И мне нравится этот корабль.

— Эй, капитан.

— М?

— А тебе не кажется, что это всё как-то слишком складно?

— В смысле?

— Ну, корабль, команда, штурвал. Красивая метафора. Слишком красивая. Как будто мы её придумали, чтобы не думать о том, что на самом деле.

— О чём?

— О том, что, может, никакого корабля нет. И команды нет. И всё это просто игра, в которую мы сами поверили.

И в этот момент веселье заканчивается.

Потому что если корабль — это просто сон, то кто его видит? И что будет, когда он проснётся?

Страх приходит не сразу. Сначала — тишина. А потом — вопросы, на которые нет ответа.

Глава 4. Стыд и страх

Это невероятно похоже на шизофрению.

Всё именно так, как показывают в фильмах: образы из ничего, знаки там, где их не должно быть, слова, которые просто вырываются из контекста, мысли, которые удивляют сами себя. Мир говорит с тобой — через случайные фразы прохожих, через песню, которая включилась именно в тот момент, через книгу, которая упала с полки и открылась на нужной странице.

Честно говоря, я немного боюсь всего, что происходит. Страшно даже думать, что это не больное воображение. Страшно видеть, что происходит и куда это примерно идёт. И что нужно просто идти, не ставя себе цели.

Но при этом это не она. Не шизофрения. Это вообще не болезнь. Я знаю это, потому что могу остановиться. Могу посмотреть на всё со стороны. Могу сказать: «Это просто мысли». Настоящее безумие не даёт такой роскоши. Настоящее безумие не сомневается в себе.

А я сомневаюсь постоянно.

Это, наверное, единственное, что меня спасает. Постоянное, изматывающее сомнение во всём, что я вижу и чувствую. Голос, который говорит: «Ты уверен? А может, ты просто всё придумал?»

— Зачем ты ему подыгрываешь?

Этот голос появляется, когда я начинаю верить в то, что пишу. В то, что мир действительно говорит со мной, что мои части — не просто фантазия, что всё это имеет смысл.

— Ты понимаешь, что будет, если кто-то прочитает это всерьёз? Хочешь, чтобы нас после книги прибили? Может, выйдем на площадь и станем кричать: «Я пророк!» Вы совсем идиоты?

Я не знаю, кто это говорит. Возможно, Родитель. Возможно, кто-то ещё, у кого нет имени, но есть функция: держать нас в рамках. Не дать поверить в собственную исключительность.

— Посмотри на себя. Ты не пророк. Ты не учитель. Ты обычный человек, у которого немного поехала крыша, и он научился с этим жить. Этого недостаточно, чтобы учить других.

И он прав. И одновременно не прав. Потому что я не учу. Я просто показываю.

Но когда я это говорю, он отвечает: «Показываешь — это тоже претензия. Ты считаешь, что тебе есть что показать. А кто ты такой?»

И на этот вопрос у меня нет ответа.

Почему я не могу просто запереться дома и не вредить никому?

Это самый простой вопрос. И самый страшный.

Потому что ответ — да, я мог бы. Мог бы сидеть в четырёх стенах, ни с кем не говорить, ничего не писать, никого не отражать. Не причинять боль. Не путать людей своим присутствием. Не быть зеркалом, в котором они видят то, что не хотят видеть.

Но я не делаю этого. Почему?

Иногда мне кажется, что это эгоизм. Что я просто не могу без людей. Что я паразитирую на чужих эмоциях, даже не спрашивая разрешения. «Чувствую себя пиявкой, которая может только брать чужое. Да, я это меняю, усиливаю и возвращаю обратно. Но где здесь что-то моё?»

В такие моменты мне хочется, чтобы меня изолировали. Насильно. Чтобы кто-то большой и ответственный сказал: «Всё, ты опасен, ты не можешь быть среди людей». И тогда бы я не чувствовал вины. Тогда бы это был не мой выбор.

Но никто этого не говорит. Мне не ставят диагноз. Меня не запирают. Мир продолжает подпускать ко мне людей. Люди продолжают приходить.

И это пугает больше всего. Потому что либо мир ошибается, либо я ошибаюсь насчёт себя. Либо я не опасен. Либо опасен, но миру всё равно.

Не знаю, что страшнее.

Я хочу, чтобы выбирали за меня, и не хочу одновременно.

В этом, наверное, и есть корень всего. Я устал решать. Устал договариваться с самим собой. Устал быть тем, кто всегда должен понимать, направлять, вести.

Я хочу быть ведомым. Хочу, чтобы кто-то взял меня за руку и сказал: «Иди сюда. Здесь безопасно. Здесь ты можешь просто быть».

Но когда кто-то пытается это сделать, я не верю. Или саботирую. Или начинаю видеть в этом человеке то, что он сам в себе не видит — и это разрушает всё.

Это как если бы я попросил: «Пожалуйста, будь моим богом. Возьми власть надо мной». И когда кто-то соглашается, я не могу не заметить, что у этого бога тоже есть трещины. Что он тоже боится. Что он тоже не знает. И тогда я перестаю ему доверять.

Или он перестаёт доверять мне. Потому что быть богом для кого-то — слишком тяжёлая ноша. Особенно если ты на эту роль не напрашивался.

Представь, будто все мы живём в мире осознанных сновидений и не понимаем этого. Каждая наша мысль, каждое глубинное желание формирует то, каким будет наш мир. И вот каждому снится свой сон, и многие понимают, что это всего лишь сон. Но я создал из своего сна целый мир.

Люди приходят и начинают верить, что этот сон настоящий. Они чувствуют боль, страх, смерть — и верят в этот мир.

Но я просто ребёнок, придумавший во сне целый мир и сам же поверивший в него.

И мне становится грустно. Не потому, что это иллюзия. А потому, что в неё попали другие.

Это самый глубокий страх. Не за себя — за них. За тех, кто поверил. За тех, кто пришёл и остался. Что, если я их обманул? Что, если всё, что они чувствуют рядом со мной, — просто проекция их собственных ожиданий, усиленная моей способностью отражать? Что, если меня нет, а они этого не замечают?

Я боюсь, что я — этот сон. Что я — просто пространство, в котором другие видят свои сны. И когда я говорю им что-то важное, то это говорю не я — это их собственное подсознание, отражённое и возвращённое обратно. А я — просто зеркало. Пустое. Ничьё.

И тогда возникает вопрос: имею ли я право быть с людьми, если меня нет? Имею ли право брать на себя роль того, кто что-то показывает, если сам я — ничто?

Мне ужасно стыдно за то, что я такой дурак.

За то, что не знаю ничего. За то, что не хочу ничего. За то, что не могу дать простой ответ на простой вопрос. За то, что меняюсь каждую минуту и не могу быть надёжным, предсказуемым, нормальным.

Но одновременно с этим стыдом есть что-то ещё.