Пьер Жюль Теофиль Готье – Роман мумии (страница 5)
Войдя туда, невозмутимый Ивендэль испытал очень необычное впечатление. Казалось, что, по меткому выражению Шекспира, «колесо времени вышло из своей колеи»[30]. Ощущение современной жизни исчезло. Лорд забыл и Великобританию, и свое имя, записанное в золотой книге дворянства, и свои замки в Линкольншире, и свои дворцы в Вест-Энде, и Гайд-парк[31], и Пикадилли[32], и салон королевы, и яхт-клуб – все, что было связано с жизнью высокородного англичанина.
Невидимая рука перевернула песочные часы Вечности, и века, упавшие, точно песчинка за песчинкой, в тишину и мрак, возобновили свое течение. Истории как будто не было: Моисей живет, фараон царствует, а он сам, лорд Ивендэль, смущен тем, что на нем нет древнего головного убора, цилиндрической накладной бородки, эмалевого нагрудника и узкого передника, обтягивающего бедра, – единственного одеяния, пристойного для того, чтобы приблизиться к царственной мумии.
Какой-то религиозный ужас овладел лордом при мысли о поругании этого чертога Смерти, так заботливо защищенного от осквернителей. Попытка проникнуть сюда казалась нечестивой и святотатственной, и Ивендэль подумал: «Что, если фараон восстанет со своего ложа и ударит меня жезлом?» На мгновение он готов был опустить воображаемый саван, едва приподнятый над трупом этой древней цивилизации. Но доктор, увлеченный научным энтузиазмом, не думал об этом и вдруг громогласно воскликнул:
– Милорд, милорд! Саркофаг никем не тронут.
Эта фраза вернула лорда Ивендэля к сознанию действительной жизни. Стремительным полетом мысли он перенесся через тридцать пять веков, в которые погрузилась его мысль, и ответил:
– Правда, дорогой доктор? Никем не тронут?
– Неслыханное счастье! Чудесная удача! Бесценная находка! – продолжал доктор в излияниях восторга ученого.
При виде энтузиазма доктора Аргиропулос почувствовал раскаяние, единственно доступное ему раскаяние: «Ах, зачем я запросил только двадцать пять тысяч франков?!»
«Я был наивен, – подумал грек, – больше не представится такого случая: этот милорд меня обокрал». И он дал себе обещание впредь исправиться.
Чтобы дать путешественникам насладиться всей картиной сразу, феллахи зажгли все свои факелы. Зрелище было действительно странное и великолепное!
Предыдущие залы и галереи, ведшие к зале саркофага, имели плоские потолки и не более восьми или десяти футов в высоту. Но святилище, к которому примыкали эти переходы, имело совсем иные размеры! Лорд Ивендэль и Румфиус обомлели от восторга, хоть и освоились с великолепием египетских гробниц.
При освещении Золотая комната загорелась красками, и впервые, может быть, ее живопись засияла во всей своей радостной красоте. Красные, голубые, зеленые, белые краски девственной свежести, необычайной чистоты выделялись на позолоте, служившей фоном для фигур и гиероглифов, и поражали глаз прежде, чем он успевал различить очертания фигур в их группировке.
На первый взгляд это выглядело как огромный гобелен из самой роскошной ткани. Свод в тридцать футов высотой представлял подобие лазурного велариума[33], окаймленного длинными желтыми листьями пальм.
На стенах широко раскинулись рисунки символических крылатых солнц и обрисовывались очертания царских гербов. Изида и Нефтис потрясали руками, обрамленными перьями наподобие крылышек птенцов. Змеи вздували свое голубое горло, жуки пытались расправить крылья, боги кинокефалы[34] поднимали свои уши шакалов, вытягивали клюв ястреба либо мордочку обезьяны, опускали в плечи шею коршуна либо змеи, как будто одаренные жизнью. Мистические ковчеги богов двигались на полозьях, влекомые фигурами в одинаковых позах с угловатыми жестами, или плыли с полунагими гребцами по воде, покрытой симметричными волнами.
Плакальщицы, склонив колени и положив в знак печали правую руку на свои синие волосы, обращались к катафалкам, а жрецы с бритыми головами, с леопардовой шкурой на плече, сжигали благовония перед носом обожествленных покойников, используя для этого лопаточку, заканчивающуюся металлической ладонью, держащей маленькую чашу. Другие фигуры подносили духам умерших лотосы, распустившиеся или в бутонах, луковичные растения, птиц, туши антилоп и сосуды с вином. Безглавые духи правосудия приводили души умерших к богу Озирису. Руки умерших были заключены в негибкий контур, точно связаны в смирительной рубашке, а бог сидел на троне, окруженный сорока двумя судьями Аменти с головами всевозможных животных, украшенными неподвижным страусовым пером.
Все эти изображения, очерченные резкой чертой, проведенной на камне, и расцвеченные самыми яркими красками, были одушевлены неподвижной жизнью. Это застывшее движение, таинственная выразительность египетского искусства, подчиненного жреческим правилам, напоминало человека с замкнутым ртом, силящегося выразить свою тайну.
Среди зала возвышался тяжелый и величественный саркофаг, высеченный из громадной глыбы черного базальта, с крышкой из такого же камня. Четыре стороны погребального монолита были покрыты фигурами и гиероглифами, вырезанными с такой же тонкостью, как на драгоценном камне кольца, хотя египтяне не знали железа и не знали, что твердость базальта может затупить самую твердую сталь. Воображение отказывается понять, каким способом этот изумительный народ писал на порфире[35] и граните, точно простым острием на восковых дощечках.
На углах саркофага были поставлены четыре вазы из восточного алебастра самого изящного и чистого рисунка. В этих вазах хранились внутренности мумии, скрытой в саркофаге. Крышки ваз изображали: человеческую голову бога Амсета[36], обезьянью голову бога Хапи[37], голову шакала – бога Дуамутефа[38] и голову сокола – бога Кебехсенуфа[39]. В головах – изображение Озириса с бородой, заплетенной в косы, казалось, охраняло покой умершего.
Две раскрашенные статуи женщин стояли направо и налево от саркофага, поддерживая одной рукой квадратный ящик на голове, а в другой держа у бедра сосуд с возлияниями. Одна из этих женщин была одета в простую белую юбку, облегающую бедра и висящую на скрещенных тесемках, другая, в более богатом одеянии, была обтянута подобием узкого платья, украшенного последовательно красными и зелеными чешуйками.
Рядом с первой статуей были поставлены три кувшина, наполненных некогда водой Нила, которая, испарившись, оставила свой илистый осадок, и блюда с какой-то пищей, которая высохла.
Рядом со второй статуей виднелись два маленьких корабля, похожих на модели судов, изготовляемых в портах, и в точности напоминали: один – ту барку, на которой тела умерших перевозились из города Фивы в Мемнонию, а другой – символический корабль, который переселяет души в области запада. Ничто не было забыто: ни мачты; ни руль в виде длинного весла; ни кормчий и гребцы; ни мумия среди плакальщиц, покоящаяся под сенью маленького храма на ложе с ножками в виде львиных лап; ни аллегорические изображения погребальных божеств, исполняющих свое священное служение. Ладьи и люди были окрашены яркими красками, и с каждой стороны носовой части, вытянутой наподобие клюва, глядел большой глаз Озириса, удлиненный черной краской.
Разбросанные кости быка указывали на то, что здесь была принесена жертва для отвращения дурных явлений, которые могли бы нарушить покой Смерти. Раскрашенные и испещренные гиероглифами ларцы были положены на гробнице. На столах из тростника еще лежали похоронные приношения.
Ничто не было тронуто в этом чертоге Смерти с того дня, как мумия в своем картонаже[40] и двух гробах почила на базальтовом ложе. Могильный червь, умеющий находить путь в самые плотно закрытые гробы, был остановлен сильным запахом смолы и благовоний.
– Надо ли открыть саркофаг? – спросил Аргиропулос, дав время лорду Ивендэлю и Румфиусу полюбоваться великолепием Золотой комнаты.
– Конечно! – ответил юный лорд. – Но остерегитесь исцарапать края крышки ломами, потому что я хочу увезти саркофаг и подарить его Британскому музею.
Все рабочие соединили свои силы для того, чтобы сдвинуть монолит: осторожно пропустили деревянные клинья, и после нескольких минут работы громадный камень сдвинулся с места и скатился по приготовленным для этого подпоркам. Внутри саркофага оказался другой гроб, герметически закрытый. Это был ящик, украшенный живописью и позолотой, изображающий собою подобие маленького храма, с симметричными рисунками, зигзагами, квадратами, пальмовыми листьями и строками гиероглифов. Оторвали крышку, и Румфиус, склонившись к краю саркофага, издал крик изумления:
– Женщина! Женщина! – восклицал он, распознав мумию по отсутствию бороды и по форме картонажа.
Грек, казалось, также был удивлен. Его давняя опытность в раскопках давала ему возможность понять, насколько подобная находка была необычайной. Долина Бибан-эль-Молюк заключает в себе только гробницы фивских царей. Кладбище цариц находится далее, в другом ущелье. Их гробницы проще и состоят обыкновенно из двух или трех коридоров и одной или двух комнат. На женщин на Востоке всегда смотрели, как на низшие существа, даже после смерти. Большая часть этих гробниц, опустошенных еще в древние времена, послужила местом погребения безобразных мумий, грубо набальзамированных, со следами проказы и слоновой болезни. По какой же странной случайности, благодаря какому чуду, в силу какой подмены гроб женщины находился в царском саркофаге, в этом подземном дворце, достойном самого знаменитого и могущественного из фараонов?