Пьер Жюль Теофиль Готье – Роман мумии (страница 7)

– О! Египтяне были дивные зодчие, – сказал с улыбкой Румфиус, – изумительные художники, глубокие ученые. Жрецы Мемфиса[44] и Фив дали бы сто очков вперед даже нашим германским ученым, а в искусстве создания тайных символов они имели силу нескольких розенкрейцеров[45], но мы рано или поздно разберем их писания и вырвем у них тайну. Великий Шампольон дал нам их азбуку, и теперь мы свободно читаем их гранитные книги. А пока со всевозможной осторожностью разденем эту юную красавицу более чем трехтысячелетнего возраста.

– Бедная леди! – промолвил молодой лорд. – Глаза непосвященных будут смотреть на ее тайные красоты, которых, может быть, не видела сама любовь. О да! Под суетным предлогом науки мы поступаем, как дикари, подобные персам Камбиса. И если бы я не боялся довести до отчаяния этого почтенного доктора, то я, не поднимая последнего покрывала, заключил бы тебя снова в тройные стены твоего гроба.

Румфиус вынул из картонажа мумию, которая была не тяжелее тела ребенка, и начал ее распеленывать с ловкостью матери, которая хочет освободить члены своего птенца. Доктор прежде всего распорол оболочку из холста, напитанную пальмовым вином[46], и широкие полосы, опоясывавшие в нескольких местах тело. Затем он нашел конец тонкой полосы, обвивавшей бесконечными спиралями члены юной египтянки, и начал скатывать бинт так же легко, как это мог бы сделать один из самых ловких тарихевтов погребальной долины.

По мере того как подвигалась его работа, мумия, освобождаясь от своих утолщений, точно статуя, высекаемая из мраморной глыбы, становилась все более легкой и изящной. За этой полосой последовала другая, еще более узкая, предназначенная для того, чтобы теснее сжать члены. Она была так тонка и так ровно соткана, что могла бы сравниться с батистом и с кисеей наших дней. Точно следуя за всеми очертаниями тела, она связывала пальцы рук и ног и плотно покрывала, как маска, черты лица, почти видимого сквозь тонкую ткань. Бальзамы, которыми ее напитали, как бы накрахмалили ее, и, отделяясь под пальцами доктора, она издавала легкий шелест, как бумага, которую мнут или разрывают.

Оставалось снять последний слой, и доктор Румфиус, хоть и привычный к подобным операциям, прервал на минуту свою работу или из некоторого уважения к целомудрию смерти, или же с тем чувством, которое препятствует человеку распечатать письмо, открыть дверь, поднять покрывало, скрывающее тайну, которую он жаждет узнать. Сам же доктор объяснил эту остановку усталостью. И действительно – пот струился с его лба, но Румфиус даже не думал стереть его своим знаменитым платком с синими клетками. И все же усталость тут была ни при чем.

Между тем тело мертвой виднелось сквозь ткань, легкую, как газ, и под ее нитями смутно блестела местами позолота.

Когда был снят последний покров, показалась чистая нагота прекрасных форм, которые, несмотря на столько протекших веков, сохранили округлость своих очертаний и всю тонкую грацию линий. Поза умершей, редкая у мумий, была та же, что у Венеры Медицейской[47], как будто бальзамировщики хотели отнять у этого прекрасного тела печальную позу смерти и смягчить неподвижную суровость трупа. Одна рука слегка закрывала грудь, другая скрывала тайные красоты, как будто целомудрие мертвой не было достаточно защищено охраняющим мраком могилы.

Крик восторга вырвался одновременно у Румфиуса и у лорда Ивендэля при виде этого чуда.

Еще ни одна статуя, греческая или римская, не представляла более изящных очертаний. Даже характерные особенности египетского идеала придавали этому чудесно сохраненному телу такую стройность и легкость, какой не имеют античные мраморы.

Маленькие, тонкие руки; узкие ступни ног с ногтями на пальцах, блестящими, как агат; тонкий стан; маленькие груди; мало выдающиеся бедра; несколько длинные ноги с изящно очерченными лодыжками – все это напоминало легкую грациозность музыкантш и танцовщиц на фресках, изображающих погребальные пиры в гипогеях Фив. Это была та форма еще детской прелести, не обладающая зрелостью женщины, которую египетское искусство изображает с такой нежностью, рисуя этот образ на стенах подземелий быстрой кистью или терпеливо высекая из непокорного базальта.

Обыкновенно мумии, пропитанные смолой и солью, похожи на изваяния из черного дерева: разложение не может их коснуться, но в них нет подобия жизни. Трупы не обращаются в прах, из которого они созданы, но они окаменевают в отвратительной форме, на которую нельзя взглянуть без омерзения или ужаса. Но на этот раз тело было заботливо обработано посредством процессов бальзамирования, более верных, более долгих и дорогих, сохранивших в нем эластичность, гладкость эпидермы и почти естественную окраску.

Кожа светло-коричневого цвета имела бледный оттенок новой флорентийской бронзы; и этот горячий тон амбры[48], который мы видим на восхитительных картинах Джорджоне[49] и Тициана[50], потемневших от лака, вероятно, немногим отличался от естественного цвета кожи юной египтянки при ее жизни.

Голова казалась скорее спящей, чем мертвой. Из-под полуприкрытых век, обрамленных длинными ресницами, поблескивали эмалевые глаза. Они сияли между двумя черными чертами сурьмы каким-то влажным живым блеском и, казалось, хотели сбросить с себя, как легкое видение, тридцативековой сон.

Нос, тонкий и изящный, сохранил свои чистые линии. Никакие впадины не обезобразили щек, округленных, как бока вазы. Рот, покрытый бледно-красной краской, сохранил свои едва заметные складки, а на губах, сладострастно очерченных, бродила грустная и таинственная улыбка, полная нежности, печали и очарования, – та нежная и покорная улыбка, которая придает такую очаровательную складку прелестным головкам, украшающим канопские вазы[51] в Лувре.

Ровный и низкий лоб, соответствующий требованиям античной красоты, обрамляли массы черных, как уголь, волос, заплетенных во множество тонких кос, падавших на плечи. Двадцать золотых булавок, воткнутых в эти косы, точно цветы в бальную прическу, усеивали, как блестящие звездочки, густую темную шевелюру, которую можно было бы принять за искусственную, настолько она была пышна и густа.

Крупные серьги, округленные наподобие маленьких щитов, блестели своим желтым цветом рядом со смуглыми щеками. Роскошное ожерелье из трех родов золотых божеств и амулетов среди драгоценных камней окружало шею очаровательной мумии, а ниже, на груди, лежали два других ожерелья из бусин и розеток – золотых, из лазурита и сердолика в изящном симметричном сочетании.

Пояс сходного рисунка из золота и самоцветных камней обнимал тонкую талию.

Браслет из двойного ряда золотых и сердоликовых бусин окружал кисть левой руки, а на указательном пальце той же руки блестел маленький скарабей из перегородчатой эмали, удерживаемый на плетении из золотой нити, образовывавшей оправу для кольца.

Какое странное чувство! Стоять перед лицом человеческого существа, жившего в те времена, когда едва слышался лепет истории, собиравшей сказки преданий. Оказаться перед лицом красоты, современной Моисею и сохранившей прекрасные формы юности. Касаться маленькой нежной руки, напитанной благовониями, которую, быть может, целовал фараон. Осязать волосы, более долговечные, чем царства, более прочные, чем сооружения из гранита.

При виде мертвой красавицы юный лорд испытывал то уходящее в глубину прошлого желание, какое часто внушает мраморное изваяние или картина, изображающая женщину минувших времен, прославленную своими чарами. Ему казалось, что если бы он жил три тысячи пятьсот лет тому назад, то полюбил бы эту красавицу, которой не коснулось время и тлен. Мысль Ивендэля, быть может, долетела к встревоженной душе, которая бродила близ ее поруганной земной оболочки.

Гораздо менее поэтичный, чем юный лорд, доктор Румфиус занялся перечислением драгоценностей, не снимая их, потому что Ивендэль пожелал, чтобы у мумии не отнимали ее последнего утешения: снять с умершей женщины ее драгоценности – это значило бы умертвить ее вторично!

И именно в это время сверток папируса, скрытый между боком тела и рукой, бросился в глаза ученому.

– А! Это, должно быть, экземпляр погребального ритуала, – сказал Румфиус, – его клали в последний гроб, и рукопись писали с большей или меньшей тщательностью, смотря по богатству и общественному положению умершего.

И доктор принялся с величайшими предосторожностями развертывать хрупкую полосу папируса, но при первых же строках показался удивленным.

Румфиус не видел обычные фигуры и знаки ритуалов. Тщетно он искал на надлежащем месте рисунки, изображающие похороны и погребальное шествие, служащие своеобразной виньеткой папируса. Он не нашел ни молитвенное перечисление ста имен Озириса, ни пропускную формулу, даваемую душе, ни воззвание к богам Аменти. Рисунки иного характера говорили о совсем других сценах, о человеческой жизни, а не о странствованиях тени в загробном мире.

Заголовки глав и начало строк были начерчены красной краской, чтобы отделить их от остального текста, написанного черным, и привлечь внимание читателя к наиболее интересным местам рукописи. Надпись в ее начале, казалось, заключала в себе заглавие сочинения и имя грамматика, написавшего или скопировавшего его. По крайней мере, так определил, по первому взгляду, ученый доктор.