Пьер Жюль Теофиль Готье – Роман мумии (страница 6)

– Это нарушает, – сказал доктор лорду Ивендэлю, – все мои представления и теории и ниспровергает самые обоснованные системы понимания египетских погребальных обрядов, которые выполнялись с точностью в течение тысячелетий! Мы приблизились, несомненно, к какому-то темному пункту, к какой-то утраченной тайне истории. Женщина вступила на престол фараонов и правила Египтом. Она носила имя Тахосер, если верить надписям, высеченным на месте других, более древних. Она захватила в свою власть чужую могилу так же, как и трон, или же какая-нибудь честолюбивая женщина, забытая в веках, повторила после нее такой захват.

– Никто не в силах лучше вас разрешить эту трудную задачу, – сказал лорд Ивендэль. – Мы перенесем этот таинственный гроб в нашу барку, где вы свободно исследуете этот древний предмет и, без сомнения, разгадаете тайны, которые скрывают эти ястребы, эти скарабеи, эти коленопреклоненные фигуры и зубчатые линии, и крылатые змеи, и протянутые руки. Вы читаете их так же легко, как и великий Шампольон.

Феллахи, по указаниям Аргиропулоса, подняли на плечи громадный изукрашенный ящик, и мумия, совершая путь, обратный тому, который она совершала во времена Моисея в расписной и раззолоченной ладье, в сопровождении длинной свиты, была перенесена на сандал, доставивший путешественников. Скоро она прибыла на роскошную барку на Ниле и была поставлена в каюте, довольно схожей с храмом погребальной ладьи: настолько мало изменяются все формы в Египте.

Аргиропулос, разместив вокруг ящика все найденные при нем предметы, почтительно встал у дверей каюты и, по-видимому, ожидал заслуженную награду. Лорд Ивендэль понял это и поручил своему камердинеру отсчитать ему двадцать пять тысяч франков.

Открытый гроб лежал на подставках посреди каюты, блистая красками, такими живыми, точно эти росписи были сделаны накануне. В нем покоилась мумия, замкнутая в своем картонаже, изумительно тонко и богато отделанном.

Никогда еще Древний Египет не пеленал с большей заботливостью одного из своих детей для вечного сна. Хотя формы не обозначались сквозь этот тесный погребальный футляр, в котором обрисовывались только плечи и голова, но смутно угадывалось, что внутри – молодое и изящное тело.

Поверх картонажа была золотая маска с удлиненными, обведенными черной чертой и раскрашенными эмалью глазами. Нос маски с нежно обрисованными ноздрями, округленными щеками, пухлые губы с неописуемой улыбкой сфинкса, подбородок немного короткий, но необычайно изящного очертания – все это представляло самый чистый тип египетского идеала красоты и доказывало многими характерными чертами, что искусство не выдумывает индивидуальные особенности портрета.

Множество тонких кос, разделенных в виде прядей, падали пышными массами по обе стороны золотого лица. Стебель лотоса, поднимаясь от затылка, округлялся над головой и раскрывал лазурную чашечку своего цветка над матовым золотом чела, завершая траурным конусом роскошную и изящную прическу.

Широкий нагрудник, составленный из тонких эмалевых пластинок, соединенных во много рядов золотом, охватывал основание шеи и спускался низко, но позволял видеть крепкие и чистые очертания девственной груди, похожей на две золотые чаши.

На груди картонажа было изображение священной птицы с головой овна, несущей между зеленых рогов красный круг заходящего солнца, поддерживаемый двумя змеями с надутой шеей, увенчанными пшентами – коронами фараонов. Этот страшный рисунок имел глубокое символическое значение.

Ниже, в свободных местах, среди поперечных полос, расцвеченных яркими красками, был нарисован бог Ра[41] в виде сокола, увенчанный шаром, с раскрытыми крыльями, с симметрично расположенными на теле перьями и хвостом в виде веера. Бог держал в каждой лапе мистическое Тау[42] – символ бессмертия.

Погребальные боги с зелеными ликами обезьяны и шакала протягивали священным жестом кнут, палку, жезл. Око Озириса расширяло свой красный зрачок, очерченный черной краской. Небесные змеи сжимали свои пасти вокруг священных дисков. Символические фигуры протягивали свои руки, обрамленные зубчатыми рядами перьев, будто клинков. Богини начала и конца[43] с голубыми волосами и нагим торсом в узко обтягивающих тело юбках преклоняли по египетскому обычаю колено на подушках, зеленых и красных, с большими кистями.

Продольная полоса гиероглифов от пояса до ног картонажа заключала в себе, без сомнения, какие-нибудь формулы религиозных обрядов или же имена и описания достоинств умершей. Эту загадку Румфиус обещал себе разрешить тоже.

Вся эта живопись своим стилем рисунка, смелостью очертаний, блеском красок обозначала для знатока, со всей очевидностью, самый цветущий период египетского искусства.

Полюбовавшись этой первой оболочкой, лорд и ученый извлекли картонаж из ящика и поставили его у одной из стен каюты.

Странное зрелище представляла эта погребальная оболочка с золотой маской, стоящая во весь рост, как материализованный призрак, и принявшая снова жизненное положение после долгого покоя смерти на ложе из базальта в сердце горы, опустошенном нечестивым любопытством.

Бессмертная душа умершей, надеявшаяся на вечный покой, так заботливо охраняемый от всякой попытки оскорбить ее останки, быть может, взволновалась за пределами мира среди своих скитаний и метаморфоз.

Румфиус, вооруженный резцом и молотом, чтобы разделить надвое картонаж мумии, напоминал одного из погребальных мастеров с маской животного на лице. Такие мастера, совершающие над умершим какой-нибудь страшный и таинственный обряд, изображаются на стенах подземелий.

Лорд Ивендэль, внимательный и спокойный, своим чистым профилем походил на божественного Озириса, ожидающего душу для суда над нею, а, в довершение сходства, его трость напоминала жезл бога.

После завершения операции – довольно продолжительной, потому что доктор не хотел повредить позолоту, – картонаж, положенный на пол, разделился на две части, точно раковина. Взору наконец предстала мумия во всем великолепии гробового облачения, такого изящного, будто она хотела соблазнить богов подземного царства.

Когда картонаж был открыт, в каюте распространился неуловимый и чарующий запах благовоний, эссенции кедра, сандалового порошка, мирры и корицы. Тело не было пропитано черной смолой, обращающей в камень трупы простых смертных, и, казалось, все искусство бальзамировщиков, древних обитателей квартала Мемнонии, было применено для сохранения этих драгоценных останков.

Голову покрывали узкие полосы тонкого льняного холста, под которыми смутно угадывались черты лица. Бальзамы, которыми пропитались эти полосы, окрасили ткань в прекрасный рыжеватый цвет. Начиная с груди, по телу тянулась сеть тонких трубочек из голубого стекла, скрепленных в местах пересечения маленькими золотыми бусинами. Эта сетка, простиравшаяся вплоть до ног, одевала усопшую бисерным саваном, достойным царицы. Золотые статуэтки четырех богов Аменти блестели в симметричном порядке по верхнему краю сетки, которая внизу была украшена богатой бахромой, выполненной с безукоризненным вкусом. Между изображениями богов лежала золотая бляха, на которой лазуритовый скарабей развернул длинные позолоченные крылья.

Над головой мумии было положено богатое зеркало из полированного металла, как будто предназначенное для того, чтобы дать возможность душе умершей созерцать призрак ее красоты во время долгой могильной ночи.

Рядом с зеркалом эмалированный ларец драгоценной работы заключал в себе ожерелье из колец слоновой кости, чередующихся с золотыми, лазуритовыми и сердоликовыми бусинами.

Сбоку тела была положена узкая умывальная чашка, квадратная, из сандалового дерева, служившая при жизни для благовонных омовений, и три алебастровые вазочки, заключавшие: первые две – бальзамы, запах которых был еще уловим, а третья – порошок сурьмы и маленькую лопатку, чтобы окрашивать концы ресниц и удлинять наружный угол глаз, по древнему египетскому обычаю.

– Какой трогательный обычай! – сказал доктор Румфиус в восторге при виде всех этих сокровищ. – Похоронить с молодой женщиной весь арсенал ее туалета! А ведь в эти пожелтевшие от времени и эссенций полоски ткани, без сомнения, завернута молодая женщина. Рядом с египтянами мы поистине варвары, потому что, увлеченные жестокой жизнью, разучились тонко чувствовать смерть. Сколько нежности, сожаления и любви открывают нам эти скрупулезные заботы, бесконечные хлопоты, эти бесполезные проявления внимания, которые никто никогда не увидит, эти знаки уважения бесчувственному телу, эти усилия защитить от разрушения обожаемую форму и возвратить тело душе в неприкосновенном виде в день грядущего воссоединения.

– Может быть, – ответил задумчивый лорд Ивендэль, – наша цивилизация, которую мы считаем достигшей вершин, это не более как глубокий упадок, не сохранивший даже исторической памяти о гигантских исчезнувших обществах. Мы глупо гордимся несколькими остроумными изобретениями механики последних дней и не думаем о колоссальном величии, о недоступных другим народам грандиозных созданиях земли фараонов. У нас есть паровые машины, но пар менее силен, чем та мысль, которая воздвигала пирамиды, выкапывала подземные гробницы, вырубала сфинксов и обелиски из скал, покрывала залы одной глыбой, которую не сдвинуть всем нашим машинам, высекала из камня храмы и умела защитить от уничтожения хрупкие человеческие останки. Насколько же в древних египтянах было сильно чувство вечности!