Пьер Саворньян – Экспедиции в Экваториальную Африку. 1875–1882. Документы и материалы (страница 66)

Миграция фанов в Габон в течение всего XIX в. явилась главным фактором, определившим внутреннюю ситуацию в регионе перед французским завоеванием. Откуда же они пришли? Этот вопрос стал одним из ключевых для историков. В середине XIX – начале ХХ в. «прародиной» фанов часто называли область Великих озер и даже долину Нила; предполагали, что они имеют общее происхождение с этносами азанде или санго, обитающими в северной части бассейна Конго[1152]. Эти теории были отвергнуты в первой четверти ХХ в. после появления этнологических и лингвистических работ Луи Мартру[1153], выдвинувшего гипотезу о приходе фанов с северо-востока, из зоны саванн. Основываясь на этнолингвистических материалах, собранных Анри Трийем[1154], Рене Авло предположил, что их миграция, как и миграция бакале, была вызвана натиском фульбе с севера (с середины XVIII в.)[1155]. В 1935 г. Жорж Брюель, однако, подверг этот тезис сомнению – по крайней мере, утверждал он, этот натиск не мог быть ее главной причиной[1156]; он также высказал идею, что до прихода в Габон фаны занимали регион Верхней Санги и Кадеи, т. е. обитали на северной границе Великого леса, немного севернее реки Думе[1157]. С того времени главными претендентами на роль прародины фанов стали область реки Санага (северный вариант) и область реки Санги (северо-восточный вариант). Начиная с Жоржа Баландье, северо-восточная теория начала находить все больше сторонников. По мнению ученого, под давлением фульбе фаны, разделившись на две группы, двинулись из района Санги одни к Санаге, а затем в Юго-Западный Камерун, а другие – к Ивин-до и Верхней Огове, после чего спустились к бассейну Комо[1158]. С точки зрения Пьера Александра, фаны явились «из какого-то горного региона, расположенного на северо-востоке от их настоящего места обитания, вероятно, к востоку от Адамавы». «Видимо, – предполагал он, – их предки или хотя бы некоторые из них появились там в результате миграции с юго-востока, направление которой соответствовало обратному направлению течения Санги к ее истокам; может быть, они были родом из долины Конго»[1159]. Филипп Лабюрт-Тольра, в целом следуя за Баландье, выдвинул гипотезу, что часть протофанов, «возможно, обитала между Верхней Сангой, истоками Нтема и районом к югу от Санаги»[1160]. Версию о приходе фанов из области Санги недавно поддержал также и Ксавье Ка-де[1161]. Надо сказать, однако, что даже в наше время появляются работы, в которых пытаются возродить старые концепции. Так, панафриканист Марк-Луи Ропивия в намерении максимально сблизить происхождение современных африканских народов и древних египтян вновь утверждает, что прародиной фанов была обширная область между Великими озерами и Бахр-эль-Газалем[1162].

В начале XIX в. часть фанов уже проникла в Северный Габон, в долину Нтема, и постепенно заселила область к западу от Верхней Ивиндо; другая часть занимала территорию Камеруна к югу от Санаги. По мнению Анжа Ратанги Атоза и Никола Метеге Н’на[1163], фаны на некоторое время задержались в районе Нтема и только через несколько десятилетий возобновили свое движение на юг.

Какими бы ни были исходные причины миграции фанов, после того как они оказались на территории современной габонской провинции Волё-Нтем, ее характер и направление начали определять совсем иные факторы, прежде всего социально-экономическая ситуация, типичная для прибрежных областей Черного континента.

С момента появления первых европейских кораблей у берегов Тропической Африки в XV в. ее политическое, экономическое и социальное развитие стало в значительной мере обуславливаться степенью интенсивности коммерческих контактов с белыми пришельцами. Товарный обмен Африки и Европы, сначала спорадический, но со временем неуклонно расширявшийся, привел к трансформации экономических отношений как внутри туземных обществ, так и между ними, сопровождавшейся созданием особого типа «торговой экономики». Первоначально обмен товаров европейской промышленности на товары местного производства ограничивался узкой прибрежной зоной, однако постепенно – в связи с истощением ресурсов в районах, непосредственно прилегавших к удобным для стоянки кораблей бухтам, и с ростом потребности белых в экспорте из Африки – «торговая экономика» начала распространяться в глубь континента, охватывая все новые и новые районы. Ее главными артериями стали африканские реки, спускавшиеся к побережью, которые составляли с сухопутными «торговыми тропами» общую транспортную сеть.

В условиях особого этнического разнообразия континента расширявшая свой ареал «торговая экономика» неизбежно превращалась из системы, основанной на прямом обмене, в систему посреднических операций, при которой циркуляцию товаров между производящими районами и побережьем обеспечивали цепочки посредников. Сначала это были только прибрежные племена, но затем – по мере удаления центров производства в глубь континента – их число стало увеличиваться. Экономическое благосостояние племени, вовлеченного в коммерческую цепочку, зависело от его монополии на определенный участок пути, по которому товар шел от производителя к европейскому купцу. С удлинением цепочки торговые издержки при движении в обоих направлениях африканских и европейских товаров постоянно возрастали, и производитель получал все меньшую долю (до 10 %, а иногда и до 1 %) той цены, которую уплачивал за его товар белый негоциант, находившийся на другом конце цепочки.

Наибольшую выгоду в системе этой «торговой экономики» получали те племена-посредники, которые контролировали самые близкие к зонам контактов с европейцами районы[1164]. Благодаря доходу от посреднической торговли они постепенно богатели, отказываясь от менее доходных производительных видов деятельности – земледелия, скотоводства, собирательства, рыбной ловли. Целые группы племен начинали существовать исключительно за счет посредничества, презирая любой иной труд[1165]; эта экономическая переориентация предопределила также эволюцию социального строя и системы ценностей[1166]. Но их с такой легкостью достигнутое процветание (конечно, по меркам того времени) вызывало зависть у не столь удачливых соседей и производителей, которых судьба обрекла на менее обеспеченную жизнь в областях, удаленных от морского побережья и рек. Для любого этноса, вовлеченного в цепочку торговли с европейцами, первостепенной задачей становилось занять в ней наиболее выгодную позицию. Вот почему история Африки XVI–XIX вв. во многом превращается в постоянное движение племен, успешное или неуспешное, к прибрежным бухтам и устьям крупных рек, впадающих в океан, в серию бесконечных конфликтов, вызванных стремлением сохранить или приобрести контроль над стратегическими звеньями коммерческих цепочек.

Такая ситуация была характерна и для Габона. Здесь основными пунктами торговли африканцев с европейцами являлись эстуарий Муни, о-ва Кориско и Элобей, эстуарий Монда, Габонский эстуарий, мыс Лопеш, выходы из лагун Нкоми (Фернан-Ваш), Нгабе (мыс Св. Екатерины), Ндого (Сетте-Кама) и Мбанио (Маюмба). К началу XIX в. контроль над островами Кориско и Элобей, эстуариями Муни и Монда находился в руках бенга, над Габонским эстуарием – у мпонгве, над мысом Лопеш – у орунгу, над Фернан-Вашем – у нкоми (кама)[1167], над мысом Св. Екатерины – у нгове, над Сетте-Кама и Маюмбой – у балумбо. От них в глубь территории уходили цепочки коммерческих посредников, нередко с большим числом звеньев. Например, цепочка, связанная с мысом Лопеш, выглядела так: орунгу – галуа и иненга – бакале и оканда – башаке и адума и др. – племена Верхней Огове. Аборигены поставляли европейцам рабов, лес, слоновую кость, воск, шкуры[1168]. За эти товары посредники получали от своих белых партнеров устаревшее оружие, порох, табак, алкоголь, ткани, медную утварь, фальшивые украшения. Производители же прежде всего были заинтересованы в приобретении утвари, безделушек и соли.

Конечно, в Габоне, как и в других местах, племена внутренних областей пытались занять более выгодные позиции на побережье или в непосредственной близости от него. Это стремление, однако, наталкивалось на сопротивление прибрежных племен, не желавших терять монополию на торговлю с европейцами. Необходимость защиты от конкурентов подталкивала эти племена к централизации власти: у мпонгве в XVI–XVII вв. и у орунгу и нкоми в XVIII–XIX вв. существовало сильное протогосударство, чьи военно-политические возможности обеспечивались в первую очередь за счет доходов от посреднических операций[1169]. Они всеми способами препятствовали попыткам соседних племен вступить в контакт с европейцами. Мпонгве, например, запрещали своим торговым партнерам басеке приближаться к побережью и одновременно стремились максимально дискредитировать их в глазах европейцев, изображая басеке как кровожадных каннибалов, убивающих всех белых людей. Тем не менее остановить движение этносов из внутренних районов к основным пунктам обмена с европейцами было не всегда возможно. Так, в конце 1830-х годов басеке выходят к бухте Монда и утверждаются в начале эстуария Комо; Верхнее Комо теперь оказывается под их полным контролем. В первые годы следующего десятилетия они прорываются и к эстуарию Муни.