Пьер Саворньян – Экспедиции в Экваториальную Африку. 1875–1882. Документы и материалы (страница 52)

Конечно, европейцы оказались бы в затруднительном положении перед перспективой есть и спать на сырой земле или, точнее, на слое опавших листьев, павины же – истинные жители леса – сумели с невероятной быстротой возвести шалаш и соорудить постели. Одни собирали ветви, другие делали из жердей легкий каркас крыши, на которую набрасывали широкие листья, принесенные третьими; вода не проходит через такие покрытия – им опасен только ветер, но он никогда не дует у подножья огромных деревьев. Когда листьев не хватило, в дело пошла кора, которая легко отделялась от ствола. Итак, крыши для шалашей были готовы.

Что касается постелей, павины соорудили их из четырех рогатин, воткнутых в землю, на которые набросали ветви; надо, конечно, иметь привычку, чтобы спать на них; зато у этих постелей то преимущество, что они спасают от сырости, идущей от земли, костры же, зажженные с двух сторон, заменяют одежду и одеяла. Туземцы, как я уже сказал, действовали с такой сноровкой, что за двадцать минут работа была закончена; теперь они сидели вокруг огня и тихо беседовали.

Я восхищался их ловкостью, не беспокоясь о собственном ложе; мне не стоило труда приготовить его, не зря же я моряк: я повесил гамак между двумя деревьями на высоте одного или двух метров, а одеяло, протянутое над головой, служило мне палаткой; так что кусок ткани и несколько веревок быстро превратились в кровать.

После целого дня пути под дождем для меня было огромным счастьем растянуться на этом благословенном куске материи, которую я высушил у костра. Оссьеба же (павины), под дождем сооружавшие постели из листьев, обсохли и улеглись спать, укрывшись вместо одеял обычной мягкой корой.

28 мая, на рассвете, мы снова тронулись в путь. Местность оставалась такой же неровной: приходилось постоянно то спускаться, то подниматься; лес продолжал хранить величественное молчание. В полдень один из павинов убил копьем толстую, хотя и короткую, змею с тремя наростами на носу: я узнал в ней рогатую гадюку[871] (очень опасную). Нам стали попадаться слоновьи следы. Забуре предупредил меня, что из-за дождя мы двигаемся очень медленно и от деревни нас отделяет еще семь дней пути; кроме того, он сказал, что нам не хватит продовольствия, чтобы дойти до покинутой недавно деревни, где мы рассчитывали запастись провизией, и поэтому крайне необходимо убить какого-нибудь зверя.

Я опечалился, услышав, какими нереальными надеждами тешили себя павины, думая о пище, но, когда проверил их запасы, был просто обескуражен: их хватало самое большее на два дня, а с моими весь отряд мог продержаться лишь дня три или четыре. И это при том, что павины отличаются умеренностью в еде во время походов.

Поскольку я пользовался у них репутацией великого охотника, они считали меня способным убить любое животное, особенно после того, как мне посчастливилось, когда я жил у них, подстрелить на лету журавлей да еще попасть в крупную антилопу; я убил ее в Бингилли, направляясь к водопаду Бове.

Сначала я решил повернуть обратно, страшась голода, и если этого не сделал, то только потому, что Забуре уверил меня, что мы обязательно найдем продовольствие в ближайшей деревне. Так что я продолжил путь, одолеваемый тревожными мыслями. Каждый раз, находясь с павинами, я давал себе зарок: если стрелять, то только наверняка. Тем не менее по дороге я внимательно смотрел на верхушки деревьев, пытаясь увидеть там обезьяну или какое-либо другое животное, в которое пришлось бы стрелять без всякой надежды на успех.

В два часа мы остановились перекусить, и павины поделили между собой убитую змею. Какие великие ходоки эти павины! С ящиками весом в двадцать четыре килограмма на плечах они преодолевают труднопроходимые расстояния так, как если бы шли налегке.

К вечеру, немного отстав от них, я услышал, как павины окликают меня тихими голосами; я подумал, что они увидели обезьяну, но мой переводчик, идя впереди нашего небольшого отряда, сообщил, что речь идет о слоне; на меня устремились все взоры, полные радости, как если бы зверь был уже убит (у меня же не было никакой уверенности, к тому же у моего карабина только один ствол имел нарезку).

Недостаток продуктов вынудил меня начать охоту на слона. У меня не было пули для гладкого ствола карабина, поэтому я вставил в него пулю калибра нарезного ствола, решив стрелять только в упор и только ради защиты. Кроме того, я опасался, как бы ружье не взорвалось.

Я продвигался вперед вместе с Метуфой, одним из моих двух сенегальцев, осторожные же павины отстали от нас со своей ношей; я понимал, что, имея только кремневые ружья, они, естественно, боялись толстокожего зверя.

Пройдя некоторое время по его следам, Метуфа тоже начал испытывать страх; он шел немного позади, хотя и не терял меня из виду. Я уже отчаялся увидеть слона и продвигался без всякой осторожности, как вдруг слева от меня шум ломающихся ветвей возвестил о его присутствии. Повернувшись на сто восемьдесят градусов, я увидел в двадцати шагах среди листьев и лиан его голову и глаза, устремленные на меня.

В первый момент, неожиданно оказавшись перед таким огромным зверем, я, не буду этого отрицать, почувствовал некоторое волнение, хотя не знаю определенно, было ли или нет моей первой мыслью – «бежать».

«Спокойно! Целься точно», – сказал я себе.

Я опустился на колено, готовясь выстрелить. Слон стоял неподвижно и смотрел на меня, а я ждал, когда он сменит положение. Наконец я осторожно прицелился, чтобы пуля, задев голову, смогла раздробить ему плечо и шею. Раздался выстрел; я оставался на месте, ничего не различая среди дыма; я подумал, что поразил зверя в самое сердце и он умер на месте. Я решил подойти к нему поближе, но страшный грохот дал мне знать, что он не убит и несется прямо на меня. Мгновенно в два прыжка я отскочил в сторону с ружьем на плече, а слон уже бежал прочь, хотя кровь, остававшаяся на земле, говорила, что он смертельно ранен.

Я окликнул Метуфу, который, решив, что я смят под ногами слона, звал меня, обезумев от ужаса. До этого момента мне не было страшно, испугался только, когда услышал его крики и осознал всю опасность, которой подвергался. До того я сохранял полное присутствие духа; помню, как крикнул Метуфе, чтобы он отскочил в сторону, когда мне показалось, что слон может смести меня с пути.

Два павина, уверенные, что животное смертельно ранено, отправились со мной по его следу. Мы шли примерно полчаса по кровавым пятнам. Дойдя до речушки, услышали большой шум в воде и подумали, что догнали слона, но мы ошиблись: это был не он, а четверка диких быков, которых мы спугнули и которые убегали от нас. Я сразил одного из них пулей в позвоночник.

Говяжье филе для бифштекса, о котором я так мечтал, начиная с отъезда с побережья, было наконец добыто, и теперь нам не нужно было бояться голода оставшуюся часть пути. Это была настоящая удача. Мои люди и я просто бы умерли: ведь мы не обнаружили никакой пищи в покинутой деревне, где все съели слоны.

Мы остановились в той деревне, чтобы закоптить мясо быка, но я не смог попробовать моего любимого бифштекса – павины так разделали тушу, что было невозможно найти хоть что-нибудь, напоминавшее филе.

Утром нас разбудил проливной дождь, и весь день ушел на копчение быка. Вечером у Метуфы началась лихорадка, и он стал кашлять кровью. Я был в полном отчаянии, ибо среди всех моих сенегальцев этот был наиболее предан мне, да и я полюбил его. Было бы несчастьем, если бы пришлось расстаться с ним; я отдал ему свое одеяло, так как его промокло насквозь.

Мы ушли на рассвете. У людей были очень тяжелые вещи: кроме ящиков, они несли еще мясо быка; мы взяли все, кроме остова.

Мы разбили лагерь поздно ночью, вымокшие до нитки, – дождь уже давно шел не переставая. Я не хотел ложиться в мокрой одежде и подсел к костру. То была, можно сказать, музыкальная ночь, ибо я провел бо́льшую часть ее, пропев все арии, которые приходили мне в голову и будили воспоминания о дальних странах. Я съел маниоку и сушеное мясо и выпил чаю, который, к счастью, у меня был, конечно, без сахара – роскошь, позволительная только в Европе.

Дождь лил всю предыдущую ночь, сопровождал нас целый день и кончился только к вечеру. Это позволило мне высушить одежду и поспать в оставшиеся ночные часы.

На следующий день мы шли по тропе, проложенной огромными ступнями слонов и диких быков. Павины успокоились лишь тогда, когда поняли, что звери двигались в обратном направлении.

3 июня мы достигли берега Огове, и глубокое волнение, которое я испытал, вознаградило меня за все наши мучения. Первым из европейцев я видел реку в зоне водопадов. Я вскоре увижу их! Но я ошибался. До водопадов[872] было еще четыре дня пути.

Я соорудил плот из нескольких легких деревьев и пересек реку, в том месте шириной от семисот до восьмисот метров.

Такие плоты, или лодки оссьеба, как их здесь называют, – не очень комфортабельный вид транспорта, но единственный, которым пользуются жители, чтобы переплыть с одного берега на другой. Плот представляет собой три или четыре ствола, срубленных в лесу и соединенных лианами; переправившись на таком плоту, его сразу же бросают. Когда я пересекал на нем реку, некоторые европейские товары, которые я взял с собой, побывали в воде и пришли, к сожалению, в негодность.