Пьер Саворньян – Экспедиции в Экваториальную Африку. 1875–1882. Документы и материалы (страница 51)

Что же делать, если оканда откажутся подняться вверх по реке? Что делать, если они не пожелают перевозить мой груз? Ничего.

Вот так, находясь здесь уже целый месяц, я оценивал ситуацию. К счастью, она изменилась, и вот почему.

Чтобы избежать нападения оссьеба, когда я поплыву вверх по Огове, мне оставалось только одно средство: внушить им такое представление о моем могуществе, чтобы они осознали безнадежность сопротивления и враждебных действий, которые могут стоить им больших потерь. Я решил пойти к ним первым.

Я пересек их границу, реку Офуэ, и пришел в деревню Мамьяки, которая находится в одном дне пути от этой реки. Мамьяка, вождь деревни, носящей то же имя, был предупрежден о моем визите; я явился к нему в сопровождении четырех сенегальцев и нескольких павинов. Хотя оссьеба были довольно сдержанны, меня приняли с радушием; спустя два дня лед тронулся, и мы стали друзьями.

Я смог тогда продемонстрировать им действие ракет à la Congrève[868], дальнобойного ружья, разрывных пуль, но больше всего их поразила вспышка магния с маленькими змейками, так называемыми «фараонами», которые образуются при фейерверке-конусе небольшого размера и белом, как известь.

Жители деревни Мамьяки и соседних деревень быстро разнесли славу о моих подвигах, и после этого визита оссьеба стали бояться меня.

Перед уходом я сказал им, что скоро вернусь и что буду продвигаться на восток.

Теперь оставалось только придумать средство, чтобы победить инертность оканда.

С этой целью я предложил Мамьяке проводить меня вместе с его людьми до Лопе, пообещав, что он будет под моей защитой и получит сопровождение на обратный путь. Мне удалось, правда не без труда, уговорить его. Таким образом, я пересек с ним и с девятью его соплеменниками землю их заклятых врагов – оканда.

До этого оканда, пугая меня, пытались отговорить от похода к оссьеба; каково же было их изумление, когда они увидели, что я возвращаюсь в компании их противников, которые собирались провести три дня в Лопе.

Одновременно я разрушил их макиавеллистские ухищрения. Угроза, что мы можем покинуть их территорию, используя оссьеба для переноски груза, заставила оканда сделать то, что я хотел.

Когда Мамьяка уходил, я сказал, что вскоре навещу его, и вчера вечером с удивлением увидел, что он сам явился ко мне в сопровождении тридцати пяти оссьеба.

Чтобы оканда поверили, что я намерен возвратиться к ним после похода к адума, и чтобы, кроме того, в комфортных условиях дожидаться конца сезона дождей, я приказал строить большую хижину к общему восторгу жителей, которые никогда ничего подобного не видели. Пока мы еще оставались здесь, я решил воспользоваться этим временем, чтобы отправить Балле в Габон. Он увезет с собой четырех больных из нашего отряда, сделает необходимые закупки и вернется с новыми людьми взамен тех четырех. Он должен быть здесь, по моим расчетам, в конце июля, когда начнутся приготовления к отъезду.

Я сам воспользуюсь этим обстоятельством, которого ждал в течение двух недель, чтобы послать тебе мои письма. Их путь будет более быстрым и надежным, чем прежде. Балле уезжает завт ра ранним утром в пироге одного из оканда, который доставит его в Ламбарене и привезет обратно. Надеюсь в свою очередь получить через него ваши письма с добрыми новостями.

Завтра я отправляюсь вместе с Мамьякой к оссьеба, которых мне теперь нечего бояться, тем более что иду я к ним без всяких товаров. Если я смогу добраться до адума, то трудности, с которыми я встречусь впоследствии, думаю, окажутся не столь серьезными, как те, через которые я уже прошел. Но мои связи с Европой будут полностью прерваны, вероятно, до моего возвращения.

Помните, что чем дальше в глубь страны я буду продвигаться, тем меньше опасностей встречу на своем пути и тем легче станет мое путешествие. Так что не волнуйтесь: отсутствие новостей – хорошая новость. И потом, с каким удовольствием я вернусь в нашу, надеюсь, уже достроенную хижину и оценю мягкость постели, заботливо разложенной на досках.

Честно говоря, мне раньше никогда не приходило в голову, что есть огромная разница между сном на земле и сном на досках; правда, хотя я и называю себя владельцем дома, однако очень редко пользуюсь им, проводя все время в походах.

Я рад сообщить вам, что чувствую себя прекрасно; здешний климат гораздо здоровее, чем в низовьях реки.

VII

Лопе, 23 ноября 1878 г.[869]

Моя дорогая мама!

В апреле я начал описывать тебе первый этап моего путешествия. Сегодня, не имея другой бумаги, я посылаю тебе письмо, написанное на листках из моего альбома; первый рассказ о путешествии в неизведанную страну себе[870] где-то затерялся.

Когда Балле уехал в Габон, я, со своей стороны, отправился к павинам, живущим подле водопадов Бове; это те самые племена, которые напали на маркиза де Компьеня и Альфреда Марша и заставили их повернуть обратно. Мой путь к ним был сопряжен с трудностями, так как вождь Нааман отказывался пропустить меня в свою деревню. Но все же я добился разрешения и пробыл у него несколько дней; мы расстались по-хорошему. Однако я не смог дойти до деревень <павинов> на реке Ивиндо.

Вернувшись к Мамьяке (вождю, сопровождавшему меня в Лопе), я встретил у него доктора Ленца, который, решив последовать моему примеру, наконец-то оказался у оссьеба.

Ты уже знаешь, что Ленц прибыл к оканда в июне 1875 г. Те получили от него хорошую плату за то, чтобы проводить его к адума и оссьеба, а затем, симулируя отъезд, покинули доктора в устье реки Офуэ. Целый год он не мог вырваться оттуда.

Что касается меня, то я путешествую по стране оссьеба в полной безопасности, несмотря на их дурную репутацию. Теперь я друг самых влиятельных вождей и повсюду желанный гость. Узнав о моем намерении посетить их, вожди с Ивиндо сами пришли в деревню Мамьяки и предложили отправиться к ним всем вместе. Кроме того, они просили меня проводить их к белым людям, когда я буду возвращаться по Огове.

Быть поближе к белым – цель, к которой постоянно стремятся все оссьеба.

21 мая я вернулся в Лопе вместе с оссьеба, согласившимися идти со мной к адума и шаке. Мне их предоставил сам Мамьяка, и он же предложил в проводники своего племянника Забуре. В это время его люди вели войну против прибрежных деревень и, следовательно, не могли пользоваться обычной дорогой. Мне сказали, что путь, по которому они собираются идти, лежит через девственный лес, где не встретишь ни одного селения, а тропы, проложенные охотниками, еле заметны. Придется потратить четыре дня, чтобы дойти до их деревни, находящейся всего в одном дне хода от деревень моих оссьеба.

Прибыв 26 мая в деревню Мамьяки, я отдал вождю соль за провизию для четырнадцати мужчин и двух женщин, которые должны были нести наш багаж. На следующий день мы начали свой поход через лес.

Прежде чем продолжить рассказ, я сделаю небольшое отступление. Ты, конечно, удивишься, увидев столько пятен на моем письме. Извини меня, мне не очень удобно писать. Лампой мне служит старая банка из-под сардин, наполненная пальмовым маслом, и привлеченные светом тысячи бабочек и других насекомых, которых здесь чрезвычайно много, вьются вокруг и падают в масло, где устраивают дьявольский шум. А затем садятся на бумагу.

Как я тебе уже сказал, 27 мая мы вошли в лес; в первый же день я ощутил там полное одиночество, не было заметно никаких следов зверей; земля под ногами была неровной. Я даже не видел Забуре, который постоянно советовался с проводниками, по правильной ли дороге мы идем; мне казалось, что ее вообще нет. Когда идущий впереди меня человек терялся из виду, я выкрикивал свое имя, чтобы дать знать, где я нахожусь. Мы пересекали бесконечные речушки; одну из них нам пришлось переходить трижды: мы потратили на это около получаса, то поднимаясь, то спускаясь вдоль берега по колено в воде. К счастью, гигантские деревья образовывали над нашими головами зеленый купол, не пропускавший солнечных лучей, иначе бы я не выдержал подобного марша, хотя и приобрел некоторый опыт, пожив у оканда.

Часто некоторые из этих огромных деревьев, упавших от дряхлости или пораженных молнией, служили нам мостками, и мы делали по их стволам по полсотни шагов. Какой же высоты они должны были быть, если бы их покрывали ветви? В другом месте препятствием становились водные потоки. Приходилось идти вдоль них, пока не встретится естественный мост из упавшего дерева, соединяющий берега. У речки Боалл один из таких стволов длиной в пятьдесят шесть шагов возвышался над водой на шесть – восемь метров. Когда мои тяжело нагруженные люди переходили по таким мосткам, те начинали раскачиваться от шагов, а я, претендовавший на родине на звание прекрасного эквилибриста, пропускал их вперед и шел один, чтобы не упасть. Здесь, среди леса, единственным живым звуком, доходившим до моих ушей, были крики шумливого турако. Я забыл тебе сказать, что мы были вынуждены постоянно наклоняться и даже ползти на четвереньках, раздвигая руками лианы и бамбуки, преграждавшие нам путь.

К слову, когда мы уже были в деревне Забуре, я с огромным неудовольствием констатировал, что моя бедная шапка, обломавшая столько ветвей, была безнадежно разорвана спереди.

Был сезон дождей, и дорога, залитая водой, замедляла наше движение. Мы остановились, когда в лесу начало темнеть – знак, что солнце, которого не было видно, клонилось к закату.