Пьер Саворньян – Экспедиции в Экваториальную Африку. 1875–1882. Документы и материалы (страница 50)
Вечером я прибыл в Илимба-Рени на маленькой пироге, оставив судно и дерево там, где состоялась их встреча.
К счастью, во всем этом переполохе два моих хронометра не пострадали, разбился только один компас.
Я лишился одеяла, поскольку не мог захватить его с собой, когда вплавь возвращался к судну; но это не очень большая потеря – у меня есть другое. Все это произошло 2 января. По возвращении я занялся своим лечением, и ипекакуана, глауберова соль и хинин поставили меня на ноги.
Что касается карты Самкиты, на составление которой меня толкало определенное честолюбие, мне будет трудно ее сделать, так как я не провел необходимых наблюдений, когда спускался вниз по Огове. Сейчас я занят тем, что привожу в порядок и переписываю начисто материалы по уже проведенным наблюдениям.
Трудностям, которые чинили мне сто двадцать туземцев, не было видно конца; три дня спустя после моего возвращения они собрались вокруг меня с намерением получить свою долю табака и водки (что равнялось десяти франкам); они хотели, чтобы я им дал вдвое больше товаров, чем было обещано; я не согласился с их претензиями, и все гребцы ушли, за исключением иненга, у которых был не столь взрывной характер, как у галуа. Два дня спустя, видя, что я не иду на уступки, они вернулись с извинениями и сказали, что принимают мои условия. С первой оказией я отошлю в Габон двух заболевших лапто-сенегальцев, которые могли стать бременем в нашем походе.
Вот мой персонал:
Самба Гаму, командир лапто-сенегальцев, Самба Сидеку, Жуго Калли Джем, Омар Гин, Амади Самба, Метуфа, Дьете, Малик Кумба, Балла Туре, Ньюни, Самба Джало – все лапто из Сенегала; габонец Шико, бывший раб из Конго, повар и переводчик с мпонгве; Мандо-Манго из племени огула, переводчик с павине и бакале; Исигоне, павин, переводчик с мпонгве и павине[859]. Все они завербованы министерством. Двух сенегальцев – Бирахима Тона и Латира Диопа – я отправил обратно в Габон. На свои личные средства я нанял переводчиком раба Реноке, короля иненга, он родом из племени, живущего довольно далеко от побережья[860].
Что касается моего здоровья, оно превосходнейшее. Доктор Балле и квартирмейстер тоже поправились.
Мы отправляемся завтра; Марш задержится на несколько дней, но в скором времени приедет вместе с акеле.
До свидания, я уезжаю при благоприятных условиях, с доброй надеждой и особенно довольный состоянием своего здоровья, которое, как мне кажется, прекрасно сопротивляется климату.
P.S. Не приходи в ужас из-за моих купаний, уверяю тебя, это никак не сказалось на мне.
Целую.
V
Лопе, 6 апреля 1876 г.[861]
С 12 января я еще ни разу не спал в доме; никогда у меня не было стола, чтобы писать, и я еще ни разу не брался за перо без того, чтобы не почувствовать ломоты в пояснице. Вот почему мои письма до этого времени были такими лаконичными.
И даже сегодня я вынужден писать тебе <держа бумагу> на коленях, что для меня настоящая пытка.
Из писем, посланных из Лопе (когда оканда поехали за Балле) президенту Географического общества[862] (я просил передавать их вам), вы должны знать о моих авариях в ущельях Огове.
Я должен сказать, что Провидение невероятно помогло мне в ночь[863], последовавшую за крушением пирог, опрокинувшихся в реку. В ту ночь, после всех несчастий дня, лежа на песчаной отмели, когда я напрасно ждал сна, деля с еще больным Маршем единственное одеяло, оставшееся сухим, одна из моих пришвартованных пирог отвязалась и отдалась на волю волн. Ее гибель была несомненной, ибо, увлекаемая течением, она должна была неизбежно разбиться о скалы опасного прохода, который мы пересекли днем. Тем не менее я попытался сделать невозможное, чтобы спасти хоть что-нибудь. Поспешно поднявшись, босой, я взял револьвер и, следуя течению, быстро двинулся по скалистому берегу, расставляя на определенном расстоянии друг от друга лапто для наблюдения. Я шел вдоль реки примерно три часа, оставив далеко позади себя моих людей.
Дойдя до достаточно узкого прохода, где путь Огове преграждали скалы, я остановился, собрал сучья и сухую траву, бросил все под огромное дерево, свалившееся верхушкой в воду, и устроил огромный костер; его пламя, отражаясь в реке, должно было осветить пирогу, если она будет проплывать мимо. Я был так поглощен наблюдением за рекой, что не чувствовал боли в ногах, разбитых в кровь о камни. Время шло, я ничего не видел и, потеряв всякую надежду, решил устроиться как можно удобнее, чтобы провести здесь остаток ночи – ситуация малоприятная, ибо как защититься полураздетому человеку от пронизывающего холода и утреннего ветра, если у него ничего нет, кроме костра, который обжигает лицо, но не согревает тело?
Ты наверняка удивишься, что я жалуюсь на холод, но, заметь, это впервые.
Теперь я должен быть готов ко всему; чем дальше мы будем продвигаться в глубь страны, тем больше невзгод нам придется испытать.
Время тянулось медленно, и я думал об ущербе, который пытался подсчитать. Сколько погибших ящиков! Бо́льшая часть моих измерительных приборов, поврежденных водой, промокшие карты и дневники и в довершение несчастья записи с данными, собранными с таким трудом для составления карты Огове, вымокшие до такой степени, что я никогда не смогу разобраться в них. Эта работа не только стоила мне огромного напряжения, но и стала причиной лихорадки. Я вспоминал также, сколько усилий и времени потратил в Европе, готовясь к путешествию, – напрасный труд, пропавшее время. Больше всего меня терзала мысль, что все это время я мог бы посвятить своей семье.
Гибель пироги, чьи обломки я поджидал у прохода, была для меня особенно чувствительной, ибо все находившиеся в ней грузы предназначались для самого важного этапа нашего путешествия, когда нам придется покинуть реку и идти по суше. Однако судьба оказалась ко мне благосклонной: с рассветом на расстоянии нескольких выстрелов я увидел перед собой пирогу, уткнувшуюся в скалу среди сильного водоворота; она была еще целой, но при каждой набегавшей волне могла расколоться, чтобы быть вновь увлеченной яростным потоком.
Лодка апинджи, которая следовала на некотором расстоянии за нашей флотилией, заметила терпящую бедствие пирогу и, не зная, что я здесь, осторожно приближалась к ней, чтобы столкнуть ее и пустить по течению, а затем отвести подальше и разграбить. Один и без пироги я ничего не мог сделать. Но пуля, выпущенная из моего револьвера и просвистевшая над головами грабителей, заставила их остановиться. Другая пуля, пролетевшая пониже, вынудила их пристать к берегу, где я находился; словом, апинджи поспособствовали мне вновь вступить во владение частью состояния, которую я считал погибшей.
В данный момент я у оссьеба, это ветвь народа павинов, моих старых знакомых: я побывал у них в 1873 г.[864]
Я вручаю это письмо одному из вождей, обладателю великолепного бивня: вексель, который к нему приложен (отдайте его предъявителю два ружья и два бочонка пороха), – для меня надежный гарант того, что ни то, ни другое не потеряется; кто знает, когда они дойдут, но они будут следовать по тому же пути, что и бивень, который мой черный друг намеревается продать белым людям. Оссьеба, его хозяин, доверит слоновую кость одному павину-макею, чьих двух жен он получит в залог; таким же образом письмо и вексель перейдут от этого макея к одному павину-бачи, который передаст их какому-то скекиани[865], а тот вручит их одному понгону[866], который отнесет их на пост. Десять ружей, десять бочонков пороха, двести метров ткани и т. д. и т. п. – цена бивня и десятая доля его настоящей стоимости – отдадут оссьеба, убившему слона: вот так совершается торговля в этой стране.
Я сейчас в Лопе у оканда, откуда делаю вылазки во внутренние районы, ожидая сухого сезона, чтобы пойти во главе всех оканда в страну адума и оссьеба.
Оссьеба, наверное, захотят преградить нам путь; именно они в 1874 г. остановили экспедицию Альфреда Марша и маркиза де Компьеня. Правда, у меня есть союзники – оканда, но они не воины. Даже двести человек, сидящих на веслах, не стоят одного сенегальца из нашего отряда, единственной реальной силы, на которую я могу рассчитывать. К сожалению, мой отряд уже уменьшился за счет больных и, вероятно, будет еще сокращаться. Сейчас у меня только семь сенегальцев. Но я надеюсь избежать нападения, в противном случае наше дальнейшее продвижение окажется проблематичным.
VI
Лопе, 22 апреля[867]
Если в данный момент мои люди опасаются нападения оссьеба, то меня больше беспокоят оканда, у которых я сейчас нахожусь. Дело в том, что, обрадованные появлением в их стране четверых белых и даже пяти, считая доктора Ленца, да еще с огромным количеством товаров, они могут легко отказаться плыть с нами к адума; единственный повод, который заставит их подняться по Огове, – это покупка рабов и слоновой кости.
Сейчас в обмен на цыплят и бананы они получают от белых необходимые им вещи.
Я особенно боюсь, что даже если оканда и решат сопровождать нас к адума, они ни за что не согласятся с тем, чтобы наши товары покинули их территорию, тем более если я увезу наш груз далеко от них, так как это отразится впоследствии на их торговле, ибо изобилие европейских товаров в стране адума, естественно, снизит цену их собственных. Вот почему оканда хотят противопоставить мне единственное оружие, против которого я бессилен, – свою инертность.