Пьер Саворньян – Экспедиции в Экваториальную Африку. 1875–1882. Документы и материалы (страница 54)

Продолжаю. Если сначала я писал тебе, что болею, то сейчас уже здоров.

С 10 августа я чувствовал себя с каждым днем все хуже и хуже; помню, что один раб-окота, который проявлял ко мне некоторое внимание, видя, с каким трудом я передвигаюсь, дал мне палку, чтобы я мог опираться на нее.

11 августа я почувствовал такую слабость, что решил любой ценой спуститься в Лопе, даже если мне придется, к моему великому сожалению, прибегнуть к силе.

Я никогда не пускался в долгий путь на маленькой пироге, которой мои люди не умели управлять, поэтому решил отправиться на следующий день в деревню Джумбы, чтобы взять там его большую пирогу и уехать на ней, если возможно, с теми же туземцами, которые привезли меня сюда. Вечером я послал переводчика Дени на моей лодочке посмотреть, где стоит большая пирога.

17 августа с четырьмя жителями деревни, среди которых был и раб-окота, я прибыл в деревню Джумбы, но не увидел там большой пироги – вероятно, вождь ее спрятал, догадавшись о моих планах; тогда я принял решение спускаться на своей, пригрозив убить тех из гребцов, кто откажется отвезти меня к оканда.

Когда мы проплывали мимо их деревни, они захотели пристать к берегу, несмотря на мои угрозы; тогда, чтобы напугать их, я выстрелил в старшего по команде, пуля задела только его ухо; в ответ они принялись раскачивать пирогу. Я немедленно пресек их действия, убив вожака, а Дени из своего карабина убил еще одного; оказалось, что это был раб-окота, о котором я тебе рассказывал; двое оставшихся бросились в воду. Из деревни раздалось несколько ружейных выстрелов; я немедленно заставил замолчать стрелявших, выпустив один залп поверх их голов. В конце концов я спустился вниз по реке с моими людьми. Я сожалел о двух смертях, особенно о бедном рабе-окота, но не испытывал никаких угрызений совести – я только защищал свою жизнь. К тому же в этот момент я был тяжело болен.

Вечером мы прибыли в деревню Забуре, и на следующее утро, готовясь к отъезду, с огромным удивлением и огромной радостью я увидел двадцать две пироги оканда, которые под командованием Балле везли лучшую часть наших товаров.

Признаюсь, их появление сразу же поставило меня на ноги.

Доктор Балле сказал мне, что я просто ослаб от лишений и что у меня легкая пневмония, с которой можно продолжать путешествие, что я и сделал, отправившись с ним в обратный путь. Мы поднялись вверх по Огове и неделю спустя[879] остановились у деревне Нгеме[880].

Основная часть груза была уже перевезена; квартирмейстер Амон оставался в Лопе с товарами, предназначенными для оплаты адума или оканда, когда те будут подниматься по реке во второй раз.

Несколько дней спустя после нашего прибытия в деревню Нгеме я послал Марша на разведку, чтобы обследовать реку за водопадами Думе; он дошел почти до территории аззана[881].

27 сентября[882] оканда пришли сообщить мне, что собираются спуститься по Огове, но боятся нападения павинов теперь, когда с ними нет ни одного белого человека. Я согласился сопровождать их – у меня была цель составить карту Огове.

К пирогам оканда присоединились десять пирог адума; таким образом, со мной плыли тридцать четыре большие пироги, в каждой из которых могло поместиться более тридцати человек. Оканда купили сто восемьдесят два раба; среди них были старики, убеленные сединой, и трехлетние дети без матерей. Я заставил снять с них деревянные колодки (та же китайская канга), которые сковывали им руки; впрочем, это было единственное, что я мог сделать для них в подобной ситуации.

30 сентября вечером мы остановились рядом с устьем реки Ивиндо на том самом острове, где произошло нападение на маркиза де Компьеня и Альфреда Марша.

Мы уехали оттуда утром[883]; один из вождей оканда, чья пирога опрокинулась, утонул. Благодаря мне шесть человек с этой пироги были спасены, правда моя лодка была слишком маленькой, поэтому пришлось сначала взять на борт одних, а затем, высадив их, вернуться за оставшимися, что было довольно сложно.

2 октября мы прибыли в Лопе; оканда уезжали к иненга, чтобы сообщить тем об удачном исходе плавания; я послал вместе с ними Амона. Он должен был взять в фактории Ламбарене три больших ящика, присланных из Европы; там было продовольствие, в котором мы уже испытывали нужду. Требовалось немного пополнить наши запасы, тем более, что мы пока еще располагали транспортными средствами для поддержания связи с факториями, которой, по-видимому, мы вскоре лишимся.

Я уже отправил через Балле письмо <министру военно-морско го флота> с просьбой, если представится возможность, перечислить мое жалование в казначейство Габона. Я жду от него ответа; мне кажется, это будет довольно сложно.

Я тебя прошу послать через министерство в Габон на мое имя некоторую сумму в франках, чтобы оплатить то, что Амон возьмет в фактории, тем более что расходы Балле в Габоне превысили на семьсот – девятьсот франков сумму, которую я просил у тебя, когда был в Лопе, и ту, которую имел тогда на счету.

Сейчас мне необходимо иметь на габонском счету немного денег, чтобы платить людям, которые за один талон на получение товаров в фактории соглашаются относить мои письма. Я думаю, что теперь такая возможность будет предоставляться довольно редко. Что до настоящего письма, то Реноке доставит его примерно через два месяца, и оно, вероятно, будет последним.

Итак, дорогая мама, настало время сказать тебе: «Отсутствие новостей – хорошая новость». Чем дальше я буду продвигаться в глубь страны, тем труднее мне будет отсылать тебе письма.

В данный момент у нас не так много продуктов, мы питаемся засоленным мясом дикого кабана и стараемся раздобыть хоть какое-нибудь продовольствие. Причина его отсутствия в том, что оканда, отправившись в плавание, не смогли засеять плантации. Я очень боюсь, как бы то же самое не случилось с адума в начале следующего года; они много времени потратили на торговые дела с оканда и работали на земле столь же мало, как и те.

Трудности, с которыми я столкнусь, – отсутствие переводчика для общения с племенами, живущими дальше адума, и нехватка гребцов для пирог, что поставит меня в полную зависимость от этих народов.

Я получил через Балле все ваши письма.

Прощайте!

VIII

Думе, Ребаньи[884], адума, 20 апреля 1877 г.[885]

Мой дорогой Антонио!

Я уехал в Африку 20 августа 1875 г.[886], вот уже двадцать месяцев, как я покинул Европу. Мне представляется последняя возможность отправить тебе мои записи. Вскоре путь вниз по Огове будет закрыт оссьеба.

Я пользуюсь этой возможностью, чтобы точно описать тебе мое нынешнее положение. Я расскажу тебе все, о чем думаю, на что надеюсь и чего опасаюсь в будущем.

31 марта 1877 г. я во второй раз прибыл к Думе вместе с оканда, оставив часть товаров в Лопе. Здесь мы снова, впервые после 24 апреля 1876 г.[887], собрались все вместе и решили устроить тут нашу штаб-квартиру.

Когда в прошлом году я в первый раз оказался у Думе – это было 20 июня 1876 г.[888], – весь мой багаж состоял из солдатского ранца, и со мной был только Дени, павин-переводчик. Признаюсь, мне потребовались огромное терпение и немалое время, чтобы добраться сюда и разбить лагерь.

Но теперь у нас здесь склады, полные продуктов, а плантации дают урожай черной редьки, туземной фасоли, сахарного тростника, табака, шпината и др.

Позволь мне одно отступление. Если вдруг тебе придет фантазия поесть шпинат, который довольно часто появлялся на нашем столе, ты можешь доставить себе это удовольствие: сорви его широкие листья (он растет у фонтана в нашем саду в Риме) и свари их в бараньем жире с перцем и солью; это необыкновенно вкусно (разумеется, для людей, живущих в двух тысячах миль от Европы).

Думе является самой восточной точкой страны адума. Когда в прошлом году я оказался там, реку перегораживала обнажившаяся при спаде воды гигантская ступень высотой в полтора метра и длиной примерно в четыреста метров. Вода, переливавшаяся через нее, образовывала небольшой каскад. Его высота была слишком мала, чтобы назвать его водопадом, но, так как это и не порог, я дал ему имя «катаракт»[889]. Теперь вода поднялась, катаракта больше нет, и поэтому сейчас нет оснований называть его так.

Наша деревня находится на левом берегу Огове на высоте шести – восьми метров от среднего уровня воды; она открыта всем ветрам и окружена банановыми деревьями и садами. Расположена она неплохо, к тому же у нас есть преимущество – мы можем не опасаться ночных краж благодаря цепочке, подаренной вождю, одному из самых влиятельных в радиусе двадцати километ ров. Нашего спасителя от воров зовут Тигром.

Словом, Думе – самая удобная стоянка с точки зрения планов дальнейшего проникновения в глубь страны. Огове выше по течению свободна от порогов до земель аззана или бакани[890] в пяти или шести днях пути от Думе; отсюда, что весьма вероятно, мы продолжим наш поход до водопада, который туземцы называют «Пубара», или «Пубиле». Водопад находится, по их словам, в пятнадцати или двадцати днях пути от Думе, как раз между страной батеке, или атеке, и страной авумбо, обитающих на берегах Огове, или Ребаньи, и ее левого притока Либумби.

Батеке, или атеке, – объект суеверных страхов негров. Они говорят, что у этого народа есть ножи с огромными лезвиями. Стоит им нанести только один удар по хижине, как сгорает вся деревня! Но рассказывают и более страшные вещи. Другой народ, умбете, живущий на правом берегу и на достаточно большом расстоянии от реки, может, воспламенившись, подняться в небо и оттуда сыпаться на землю огненным дождем.