Пьер Саворньян – Экспедиции в Экваториальную Африку. 1875–1882. Документы и материалы (страница 56)
Когда 24 мая с карабином на плече и в сопровождении трех человек я отправился из Лопе через страну оссьеба к адума, лихорадка вернулась ко мне; продовольствия не хватало, и я был счастлив, если находил яйцо или несколько бананов – единственные продукты, составлявшие мое меню. Мне случалось питаться в течение пяти или шести дней одними бананами, которые я не мог переваривать. Уже тогда я начинал испытывать большую слабость, а 10 августа заболел неизвестной мне болезнью.
К счастью, 17 августа, в то время как я спускался вниз по Огове, надеясь добраться живым до Лопе, я, как ты знаешь, встретил Балле, который поднимался по реке на пирогах. Он меня сразу же устроил в деревне Нгеме, чтобы лечить мои легкие. Когда я в первый раз вышел из хижины, где мне дали приют, то походил на скелет. Я сказал «вышел», но это не так, меня вынесли: в течение десяти дней два человека поднимали меня с бамбуковой постели, держа один за голову, другой за ноги, выносили на воздух и укладывали в тени перед хижиной. Ты видишь, что я откровенно рассказываю об испытаниях, через которые прошел.
Я поправился довольно быстро, избегнув таким образом чести войти в ту славную фалангу, о которой только что тебе говорил. Вообще, я считаю, что лучшее лекарство в походе – это поддержка близких. Как бы я хотел увидеть и обнять вас и всех тех, о ком помню всегда!
С каждым днем я чувствовал, что силы постепенно возвращаются ко мне. Но в Лопе, куда я приехал, чтобы помочь квартирмейстеру Амону подняться по реке, у меня снова началась лихорадка. Я не мог взять в рот ни маниоки, ни бананов. Меня мучил голод, но я ел очень мало: полцыпленка, и все. Мой желудок отказывался принимать что-либо еще.
Для меня стало настоящим праздником, когда после удачной охоты я имел счастье несколько дней питаться бифштексом по-английски. Но, слишком слабый для серьезной охоты, я был осторожен, несмотря на голод. Я решил не переутомлять себя и довольствоваться случайным везением. Ты знаешь, стоит мне заговорить об охоте, меня трудно остановить. За время пребывания в Лопе мы убили двадцать четыре диких быка, и больше половины из них <убил> я. Они сдавались не сразу, я видел, как один уносился прочь с восьмью или десятью пулями в теле, выпущенными квартирмейстером Амоном. Я видел и другого, в которого мои лапто всадили двенадцать пуль из ружей системы Гра; он упал, потом поднялся одним рывком и бросился на нападавших с такой силой, что пришлось прикончить его ударом ножа в горло. В другой раз я сделал удачный дуплет или, точнее, сразу два прицельных выстрела из карабина Гра. Однажды, помнится, возвращаясь от павинов, где мне надо было освободить из плена двух оканда, я заметил впереди себя на расстоянии ста пятидесяти – двухсот метров стадо диких быков. Но что меня больше всего привлекло, так это два теленка в хвосте стада – у них такое нежное мясо. Я мгновенно опустился на колено и дал два залпа. Стадо было уже далеко, но два теленка лежали на земле с перебитым позвоночником. Сердце и позвоночник – единственные места, куда надо целиться, чтобы зря не тратить пуль. Это трудно, но, как ты знаешь, я считаю себя неплохим охотником.
То идя на поправку, то страдая от новых приступов, я все-таки выздоровел. Ко мне возвращается аппетит; я пользуюсь этим и съедаю в день по два с половиной батона хлеба. Он, конечно, не имеет желаемого качества, но все равно мы находим его вкусным и лучшим, чем тот, который ели во Франции; это настоящий хлеб, испеченный из настоящей пшеничной муки. Амон привез ее в стокилограммовой бочке. К счастью, просочившаяся в нее вода образовала мучную корку, которая спасла половину ее содержимого.
И вот теперь я – собственник шестидесяти – семидесяти килограммов прекрасной муки, из которой мы печем хлеб; сахар и кофе тоже появляются на нашем столе, а иногда – правда, редко – на почетном месте возвышается бутылка вина. Мы выпиваем каждый день немного водки, но я принимаю ее как сердечное <средство>, так как не имею привычки к алкоголю. Когда я устаю в пути, один глоток для меня достаточен, чтобы восстановить силы. Мы отложили на крайний случай немного муки и печенья. Сейчас все наши усилия направлены на то, чтобы вылечиться и окрепнуть перед ожидающими нас в будущем испытаниями.
Достигнем ли мы Пубары? Сможем ли мы перейти этот рубеж и продвинуться еще дальше? Кто знает? Я полон страхов. Но если вдруг я останусь без спутников и без материальных средств, необходимых для продолжительного похода, я все равно сделаю последнее усилие и в сопровождении двух или трех преданных мне людей и с одним рюкзаком за спиной направлюсь на восток по суше. Мои товары, конечно, быстро иссякнут, но я надеюсь, что смогу продержаться три или шесть месяцев и продвинуться на триста миль[897] от места нашей последней штаб-квартиры.
Не думаю, что смогу сделать больше с моим европейским здоровьем. Я знаю очень хорошо, что, когда вернусь в начальный пункт, где оставил товары, мое состояние будет самым плачевным, и тогда мне придется возвращаться в Европу. Доплыть до Габона нетрудно. Радость оказаться среди моих родных и друзей быстро поставит меня на ноги.
Я не описываю тебе все неприятности, связанные с руководством экспедицией; они не так существенны, однако дел много, и ответственность немалая.
Девиз-талисман, которым я всегда пользовался:
Я надеялся, что Амон привезет из Габона мои астрономические эфемериды[898] на 1877 г., но нерегулярность движения паровых судов стала причиной того, что я остался без долгожданных ящиков и этой книги, без которой невозможно точно определять координаты. Дело в том, что с конца 1876 г. из-за плохого состояния атмосферы я не провел ни одного астрономического наблюдения, однако это не моя вина; трудно сосчитать, сколько ночей я потерял, пытаясь увидеть звездное затмение или затмение спутников Юпитера, но так и не дождался безоблачного неба в часы, когда они происходят.
Я хотел бы писать каждому из моих братьев так же часто, как думаю о них, но мне не хватает времени. Целую каждого из моих домашних. Передай привет моим римским друзьям. В моем поцелуе содержится все, что желает тебе мое сердце.
Твой любящий брат Пьетро.
IX
17 июня 1877 г.[899]
Мой дорогой Антонио! Мне не хватает времени, чтобы написать тебе большое письмо, чего я очень хочу. Если бы я не имел доказательств, что нельзя ни в чем полагаться на адума, я бы сказал тебе, что оканда отплывают сегодня вниз по реке и что через четыре дня у меня будет здесь три или четыре пироги и сорок – пятьдесят гребцов-адума, готовых подняться с Балле, Амоном и со мною до Пубары. Одно из условий отъезда – предварительная оплата, тем не менее я жду того, что они побросают пироги при первой возможности. Предыдущее путешествие прошло без происшествий, будем надеяться, что второе окажется еще более легким.
Оспа опустошила страну нижних адума. Здесь же, в окрестных деревнях, благодаря Балле жертв не так много. Никто из моих людей не заболел. Марш же из-за болезни уезжает вместе с оканда и возвращается во Францию. Я чувствую себя хорошо, и Балле тоже. Что касается Амона, то он всегда здоров, не считая, конечно, приступов лихорадки, случающихся у него время от времени. Что нам готовит будущее? Кто вообще способен его предвидеть?
Может быть, я вернусь в Европу в 1878 г., но все зависит от обстоятельств.
Чтобы отъезд прошел без помех, я перекрыл для всех адума реку выше Думе, пока не отправятся наши пироги.
Я вручаю это письмо одному оканда, который возвращается к себе домой.
Целую папу и маму, которой я сегодня не написал из-за нехватки времени.
Прощайте.
Х
Думе, 3 июля 1877 г.[900]
Мой дорогой папа![901]
Я прошу извинения у всех, и особенно у тебя, что не писал тебе чаще, но каждый раз, как только появляется возможность послать курьера на побережье, я вынужден заниматься организацией отъезда – вещь, я тебя уверяю, не очень простая в этой стране. У меня есть еще одно оправдание: мой почерк трудно разбирать, а у тебя больные глаза, поэтому, чтобы не утомлять тебя, я кончаю обычно тем, что отправляю мои каракули маме. Как ты уже знаешь, я окончательно покинул страну оканда и присоединился к доктору Балле, которого оставил у адума. С начала апреля я только и делал, что ходил от деревни к деревне, организуя отъезд из их страны. Я попытаюсь устроить штаб-квартиру на востоке[902]. Место, которое я выбрал, – водопад Пубара, известный мне только по сведениям, добытым не без труда у адума, окота и оканда. Это место кажется мне подходящим, чтобы готовиться к новому путешествию с помощью племен, живущих поблизости. Я не знаю даже их имен…
Отправляя в середине июня последнее письмо маме, я не думал, что смогу так скоро пуститься в путь, так как сомневался в своем здоровье. Теперь я сообщаю тебе, что два дня тому назад Балле и Амон отплыли после дьявольских трудностей на тринадцати пирогах со ста двадцатью адума. Я же остаюсь здесь, чтобы у уехавших адума не возникло ни малейшего желания покинуть моих друзей. Помимо того, я остаюсь, чтобы местные жители думали, что я пока не собираюсь уезжать отсюда и поживу еще здесь со своими многочисленными товарами.