Пьер Саворньян – Экспедиции в Экваториальную Африку. 1875–1882. Документы и материалы (страница 30)
Адума стали понимать, что сопротивление нашим требованиям может нанести ущерб их коммерческим интересам и что чем дольше продлится наше присутствие, тем больше неприятностей оно принесет. Вот этого-то я и добивался.
Вожди уже заверяли меня в своей доброй воле и давали самые заманчивые обещания; но теперь я прекрасно знал, чего они стоят, и, дав соответствующие указания, вновь отправился по деревням. На этот раз я ограничился соседними поселениями. Зная, что вожди адума, обитавших у Думе, не пользовались большим авторитетом, я явился к Дуомалам-бомбе, влиятельному правителю нескольких деревень, расположенных выше Нгеме. Ему очень мешала блокада, и я надеялся, что соблазн быть богато одаренным привлечет его на мою сторону.
Но как же долго он испытывал мое терпение, этот властитель черной страны, в котором я так нуждался! С какой щедростью я оплачивал его гостеприимство! Сколько было платонических заверений, которые ни на шаг не продвигали дело! У него всегда находился предлог, чтобы отказать мне, когда речь заходила об отъезде.
Раздраженный и уставший от уверток вождя, я прервал переговоры, готовый на все, даже на глупость.
К счастью, мои гребцы сидели у костра и варили бананы, и я успокоился, осознав, что если выдержка покинет меня, то наш отъезд будет откладываться до бесконечности. Признаюсь, что мое терпение никогда не подвергалось такой жестокой проверке, как в тот день[604].
Со своей стороны, и вождя посетила мудрая мысль; переговоры возобновились и прошли с большим успехом. Неужели он испугался резкого разрыва отношений? Или его поколебал ценный подарок, который я ему обещал? А может быть, мое возвращение польстило его самолюбию? Как бы то ни было, я уходил от него, получив заверение, что через два дня мы встретимся у Думе, чтобы прийти к окончательному решению.
Наконец-то наступал некогда обещанный – ближайший – срок отъезда, задержавшийся на восемь месяцев.
Действительно, спустя два дня в складском помещении между мной и Дуомалам-бомбой состоялся решающий разговор с глазу на глаз. Вождь, исчерпавший до дна мое терпение, завершил мое образование путешественника, показав, что любой из нас обречен продвигаться по стране не иначе, как только с помощью ее жителей. Теперь он был моим лучшим другом. Но сколько раз он рисковал быть наказанным!
Все хорошо, что хорошо кончается. Мы начали переговоры с другими вождями, которые обещали нам содействие при условии, что этот великий и могущественный правитель, столь же маленький, сколь и противный, поможет нам.
В результате они согласились предоставить нам двенадцать команд[605]. Оставалось еще договориться с гребцами и со старшими по пирогам о вознаграждении.
Каждый получал за свой труд[606] четыре метра ткани (
Каждый старший по пироге, сверх того, имел право на ружье (
Но мы подумали не только об оплате. Нас беспокоило еще, как бы гребцы не сбежали от нас в первой же попавшейся на нашем пути деревне. Поэтому я решил остаться вместе с пятью своими людьми[612] у Думе, пока весь наш груз будет плыть к Машого.
Что касается вознаграждения, гребцы получат его по возвращении.
Предназначенные для этого товары находились в запаянных жестяных ящиках, по тридцать килограммов в каждом; чтобы предохранить их от ударов, мы поместили эти ящики в деревянные и держали, хорошо закрепив, в охраняемом месте.
Туземцы считали, что ящики, заполненные товарами, могут быть отправлены только со мной. Поэтому они не чинили никаких препятствий поспешному отъезду доктора Балле; они уже мечтали о долгих и счастливых днях, посматривая на огромный склад товаров, которые, по их предположению, являлись моей собственностью.
Остальные ящики, действительно набитые вещами, вместе со всем, что принадлежало нам, были погружены на тринадцать пирог, на которых Балле 1 июля со ста двадцатью адума двинулся в путь[613] навстречу неизведанным регионам Верхней Огове. Они уезжали первыми; со мной же у Думе был только груз, предназначенный для оплаты гребцов.
Наконец-то наш громадный багаж покидал эти места.
<Я хочу несколькими штрихами охарактеризовать народ адума>, но перед этим я должен признаться, что на мои оценки, естественно, повлияли те неприятные моменты, которые мы пережили у них.
Основная черта адума – склонность к коммерции. Они продают и покупают все; но с той поры, как фаны прервали их связи с низовьями Огове, оставшиеся у них рабы стали почти полноправными членами семей и, трудясь на плантациях, обеспечили продовольственное изобилие, которое мы нашли в этой стране.
Адума ловко управляют пирогами-муссиками, вмещающими не более трех человек. Некоторые отваживались иногда спускаться вниз по течению, привязав рабов ко дну легкой лодки типа байдарки[614], и возвращались под покровом ночи, но это случалось крайне редко, так что европейские товары почти не доходили до них. Хитрый, непорядочный, раболепствующий перед сильными, жестокий и наглый со слабыми, адума лишен всякого благородства[615].
Племенные и семейные узы у адума так слабы, что они с легкостью избавляются друг от друга, не исключая и родственников[616].
Я приведу один типичный пример, свидетельствующий о их нравах. Среди небольшого количества освобожденных рабов, оставшихся с нами, были четырнадцатилетний юноша Мадьянга и молодой мужчина по имени Ликупа; они были родом из соседних деревень, расположенных недалеко от Думе, в нескольких часах плавания вниз по Огове.
Они попросили разрешения пожить у нас, пока мы не отправимся в экспедицию во внутренние области. Они мне очень нравились, особенно юноша, который уже начинал говорить по-французски, поскольку долгое время находился при мне.
Когда же пришло время нашего отъезда из страны адума, оба попросили отпустить их домой.
Очень довольные вознаграждением, полученным от меня, они сели со своим достоянием на плот, сооруженный из стволов банановых деревьев, и доверились воле течения, которое уносило их к родным берегам.
Оканда находили большое удовольствие держать меня в курсе моих филантропических провалов[617]. Я знал, что почти все освобожденные рабы были заново проданы ими. Несколько дней спус тя после отъезда Мадьянги и Ликупы они изложили мне, хитро улыбаясь, историю Мадьянги: не успел плот исчезнуть из виду, как его спутник, крепкий детина, набросился на юношу, связал и привез к себе как раба.
Это уже переходило всякие границы.
Ранним утром следующего дня я прибыл в деревню нашего мерзавца. Местный вождь, которого мои люди отыскали, рассказал, что Ликупа отправился в лагерь оканда, чтобы продать несчастного Мадьянгу; он показал мне юношу, сидевшего за прялкой с колодками на ногах и рогатиной на шее – тот что-то прял для своего нового хозяина.
В полдень мы увидели его «верного товарища», который появился в великолепном красном берете и в красивой набедренной повязке, прикрепленной к яркому цветистому поясу. Он приближался, ни на кого не глядя, поглощенный звоном колокольчика, висевшего на его пука[618]. Лапто остановили Ликупу в тот самый момент, когда он переступал порог, прервав его приятные мечтания о славе и богатстве.
Роли переменились: теперь уже маленький Мадьянга вел за рогатину большого Ликупу; мы же сели в пироги и вернулись к Думе[619].
Цена раба минимальная: за него дают два килограмма соли, медный таз, два отреза ткани, бусы – в целом примерно десять французских франков по европейскому курсу.
Страна адума весьма населенная; деревни, расположенные по берегам, совсем близко подходят друг к другу[620]. Плантации ухожены[621]; с помощью запруд были созданы, во вред условиям обитания, многочисленные пруды, где заботливо выращивают одно крестоцветное растение[622]; из его пепла получают содовую соль[623], которая заменяет редко попадающую сюда морскую соль.
Когда идешь по деревне адума, всегда слышишь шум прялок. Торговля местной тканью из волокон Raphia vinifera приносит значительный доход[624]. Развито производство пальмового масла (Elaeis guineensix), которого нет в районах выше и ниже по течению. Здесь разводят в большом количестве кур, козлят и баранов; в каждой деревне можно насчитать от двадцати до тридцати голов скота. Козлята и бараны в основном предназначены для продажи, а также для больших праздников или палавр.
Шебо, живущие около Бунджи, отличаются от адума; их язык напоминает язык бакале и шаке. Шебо образуют многочисленное племя, обосновавшееся на севере: на берегах Огове встречается только несколько деревень. Их жители переняли обычаи адума.
Аванджи, живущие вдали от Огове, не умеют плавать на пирогах. Их деревни довольно большие, а их земли, расположенные между реками Лоло и Огове, тянутся на юго-восток до Мопоко. Шебо, обитающие в буше, и аванджи поставляют адума немало рабов.