Пьер Саворньян – Экспедиции в Экваториальную Африку. 1875–1882. Документы и материалы (страница 29)

Основная проблема, которую необходимо решить, – это транспортировка на далекое расстояние огромного груза.

До этого времени при общении с более бедными племенами соблазн хорошего заработка был главным стимулом при найме гребцов; теперь приходилось действовать иначе.

Адума соглашались в крайнем случае сопровождать меня до реки Нкони, где они обычно покупают рабов[578], баранов[579], козлят и железо[580] за те редкие товары, которые могут достать. Но они никогда не переходят этого рубежа[581]: никакая выгода не заставит их идти дальше.

Действительно, европейские товары высоко ценятся на некотором расстоянии от Думе, но их ценность падает по мере того, как поднимаешься выше Мопоко, где соль и некоторые другие вещи, уже вошедшие здесь в употребление, получают непосредственно с побережья, из Маюмбы[582].

Новые племена, с которыми мы намеревались познакомиться, не использовали Огове как судоходную трассу, и нам не было никакого смысла доставлять груз до реки Нкони, поскольку тамошние туземцы не умеют управлять пирогами и никто из них не смог бы помочь нам продолжить наше путешествие[583].

Рассчитывать на оканда, которые до того сопровождали меня, уже не приходилось: те были слишком поглощены своей торговлей. Если мы смогли тогда уговорить их подняться с нами по Огове, так только потому, что они понимали выгоду, которую представляло для них возобновление прежних коммерческих отношений, и были уверены, что наше присутствие защитит их от оссьеба. Но ни за что на свете оканда не согласились бы переступить через заколдованную черту. Суеверный страх останавливал их на границе регионов, доступ к которым находился под запретом фетишей адума. Впрочем адума наверняка сумели бы заставить уважать религиозное верование, стоявшее на страже их торговой монополии, и фетиш ньемба мог бы стать настоящим ядом для тех, кто осмелился бы пренебречь табу. Только адума могли дать мне гребцов, но они хотели, чтобы я подольше оставался у них. Разве мое присутствие в их стране не гарантировало им безопасность торговых связей с оканда? Они надеялись, что из-за недостатка транспортных средств мне придется надолго задержаться у Думе.

У адума мы ни в чем не нуждались; их жены делали жизнь наших лапто максимально приятной, не забывая при этом рассказывать всякие ужасы о стране, куда мы намеревались отправиться.

Они поведали им об обамба[584] и умбете[585], обитателях лесов, которые, по слухам, растворяются в воздухе, чтобы в каком-нибудь отдаленном месте неожиданно напасть на врага и уничтожить его; они поведали также о таинственных батеке[586], которые не говорят, а только поют, как птицы; от одного лишь прикосновения их боевых ножей необычайной формы воспламеняются хижины[587]. Слушая такие рассказы, наши сенегальцы и габонцы начинали терять решимость в страхе перед неизвестностью.

Нам же, скептикам, говорили, что река полна непроходимых порогов.

Одним словом, туземцы не жалели доводов, чтобы разубедить нас.

Тем не менее, несмотря на их уверения, мы были убеждены, что можем доплыть на пирогах до Машого, где предполагали разбить временный лагерь.

Я знал, что мне потребуется много дипломатии и особенно терпения, чтобы достичь этой цели.

К несчастью, оканда принесли с собой бациллу оспы[588], и последствия с каждым днем становились все серьезнее[589].

Мои старые друзья, не устававшие повторять, что никогда не откажут мне в помощи, первыми покинули лагерь. Мата, которому я доверял как никому другому, пал жертвой эпидемии, а его сына Лидиенго мало заботили мои планы. Что касается Думбы и Джумбы, то они были слишком заняты торговыми операциями с оканда. Многие из вождей умерли, а остальным надо было решать коммерческие дела.

Недовольный своим предвыборным турне по стране адума и шебо, я понял, что единственно правильным решением в этих условиях было ждать конца эпидемии, а также конца торговой лихорадки, ибо, несмотря ни на что, на стоянках оканда работал невольничий рынок[590].

Эпидемия особенно свирепствовала среди гребцов, прибывших с нами из страны оканда. Началась всеобщая паника. Адума говорили, что собираются покинуть свои деревни и укрыться во внутренних областях у аванджи[591].

Туземцы были убеждены, что мы – виновники бедствия. Один из них так говорил мне:

«Когда мы спустились с тобой в страну оканда, болезни не было. Ты сказал нам: “Оканда и адума! Мы отправимся в путь в новолуние”, и тогда адума собрались на песчаной отмели Пассангои; там ты спросил нас: “Где оканда и остальные адума?” Мы тебе ответили, что они придут завтра. Тогда ты страшно разгневался, и, когда оканда наконец явились, ты рассеял болезнь по воздуху».

Мог ли я тогда подумать, что вспышка магния причинит такой ущерб моей репутации!

От доктора Балле мы узнали, что один из вождей оканда добавлял к этой версии несколько новых деталей. «Белые – злые, – говорил он, – они носят с собой ящик с болезнями. Когда белые останавливаются в какой-нибудь деревне, они открывают его, и люди быстро умирают»[592]. Но если туземцы считали нас способными распространять болезни, то одновременно они верили, что мы обладаем силой излечивать их[593]; вожди приходили за лекарствами, и доктору Балле приходилось разрываться на части, чтобы успеть обойти всех заболевших.

Состояние гигиены у аборигенов отнюдь не способствовало прекращению эпидемии, совсем наоборот; доктору Балле с неимоверным трудом приходилось заставлять их следовать его предписаниям, ведь таких больных выгоняли из деревни и оставляли без помощи в буше[594].

Когда же несколько человек вылечилось[595], новость об этом разлетелась мгновенно[596].

Доктор Балле пишет в «Бюллетене Географического общества»: «Лечение у туземцев состояло в принятии холодных ванн в реке[597]. Во время появления сыпи они вскрывали пустулы[598] и покрывали все тело красноватой мазью, составленной из растертого в порошок красного дерева и пальмового масла. Те, кого смерть до того щадила, умирали очень быстро. Мое лечение состояло в следующем: купание было запрещено, больного помещали в закрытое помещение, защищенное от внешнего атмосферного воздействия, где огонь очага поддерживал постоянную температуру. От запора давалось слабительное из сульфата натрия[599], а отвар сахарного тростника с несколькими каплями алкоголя провоцировал потоотделение. Все те, кто прошел эти простые процедуры, начали выздоравливать, и смертность заметно снизилась».

Доктор Балле полагал, что эпидемия, которая так легко поддавалась лечению, не была серьезной, но это также свидетельствовало, насколько меньшей была бы смертность у этих несчастных племен, если бы их научили и особенно заставили следовать элементарным правилам гигиены.

15 июня эпидемия уже подходила к концу; оканда собирались возвращаться к себе домой, и Марш решил присоединиться к ним: из-за болезни[600] и перенесенных трудностей он был уже не в состоянии продолжать путешествие[601]; он увозил во Францию необычайно интересную коллекцию по естественной истории Африки[602].

Я же снова стал посещать деревни. Никогда еще мое терпение не подвергалось такому жестокому испытанию; я скоро понял, что все уверения адума в преданности были просто притворной лестью, имевшей целью выиграть время, чтобы дождаться сезона, когда они смогут отплыть в страну оканда. Тогда я решил закрыть дорогу, которую сам же и открыл для них.

Я попросил прийти ко мне Мбуенджиа, великого мага оканда, с которым был в самых лучших отношениях и сказал ему, что если адума ради своих торговых дел хотят спуститься вниз по Огове до того, как помогут мне подняться до Машого, то я пошлю сообщение моим друзьям павинам, чтобы они снова закрыли путь между землей адума и землей оканда. Он поверил и объявил адума, обитавшим выше Нгеме, запрет на дорогу к оканда[603].

Не зная точно, произвела ли эта мера большой эффект на адума, поскольку они уже перестают верить в фетиши, я решил подкрепить ее более решительными действиями.

Водопад Думе, крайняя граница страны адума, является стратегическим пунктом. Через него можно перебраться, только разгрузив пироги и перетащив их по берегу. Выше по течению река не знает препятствий на протяжении трех дней пути. Мы наблюдали из нашего лагеря, как по ней ежедневно проплывают пироги. Гребцы часто останавливались у нас, выпрашивая горсточку соли или пороха или же, если это были вожди, более существенные вещи. Мы радушно принимали всех, ибо адума – славные люди; хотя они и прикидывались глухими, когда речь шла о нашем отъезде, все же в глубине души, в са́мой глубине, они были благодарны нам за свое процветание. Но если мы не хотели затягивать до бесконечности наше пребывание здесь, необходимо было действовать жестко.

Я изменил линию поведения.

Адума были проинформированы, что я запрещаю им пересекать Думе, пока они не помогут нам подняться к Машого.

Лапто, расположившись с двух сторон от порога, следили и днем и ночью за тем, чтобы никто не перебрался через него. Гребцам не причиняли никаких неприятностей, пироги не конфисковывались, просто им не позволяли проходить. Многочисленные визитеры пытались уговорить меня отказаться от такого решения; в ответ я клялся в своих искренних намерениях, в своей дружбе, спрашивал, как поживают их жены, их дети и даже покупал по цене золота (соли) пальмовое масло, которое они собирались продавать в другом месте; но что касается разрешения на переход через Думе, то тут я был неколебим.