Пьер Саворньян – Экспедиции в Экваториальную Африку. 1875–1882. Документы и материалы (страница 28)
Всякий раз, когда, пройдя определенный отрезок пути, мы останавливались на отдых в каком-нибудь селении, знакомство с вождем начиналось с подарков, после чего его жены приносили мне обед, так что моя щедрость оказывалась небескорыстной. Дени, павин-переводчик, исполнявший у меня одновременно функции повара, камердинера и телохранителя, оценил все преимущества такой ситуации и превратил трапезу в один из видов ритуала для проявления почтения к моей особе. Амон тоже был не против туземных блюд, к которым я сам давно привык.
Но один обед, пожалуй, вряд ли сотрется из моей памяти.
Как-то жена одного вождя, постелив циновку в тени широкого навеса, принесла по моей просьбе сваренную на пару нежную маниоку, размягченную в кипящей воде кукурузу, зеленые бананы, тушеные с толчеными тутовыми ягодами[563], копченую кабанину, приправленную семенами с запахом чеснока. Особенно мне понравился матлот[564] из рыбы, крабов и креветок с острой приправой из перца и щавеля. Необычно вкусной была рыба, напоминавшая белое и плотное мясо угря. Я спросил, как она называется. «Это змея»[565], – ответила хозяйка, чрезвычайно гордая высокой оценкой, данной ее мастерству.
Удивительная сила воображения! Никогда еще огромные дозы ипекакуаны, которые я проглотил, не производили столь молниеносного эффекта.
Именно своим кулинарным искусством трудолюбивая и исполненная долга женщина из племени павинов берет реванш над модницей из племени оканда. У нее всегда есть в изобилии семена
Между деревнями Забуре и Джокондо обитает племя шаке; они почти не живут на берегах Огове, но зато их весьма много на севере. Северяне, вероятно, приобрели привычку жить большими селениями, ибо я в первый раз за всю мою экспедицию встретил у них отхожие места.
Шаке – не каннибалы, как их соседи. Они лицемеры и хитрецы в отличие от опрометчивых и вспыльчивых павинов. Пристрастие последних к человеческому мясу несколько преувеличивалось. Не остывшие от кровавой схватки, павины съедают убитых, а нередко раненых и пленных, давая таким образом выход своей ненависти к врагам; они верят, что к ним переходят магическая сила и мужество их жертв.
Мы доплыли до деревни бангве Эпеме и на следующий день были уже в Бунджи, где нас ждали пороги.
Глава XVIII. Страна адума
Земли адума и шебо тянутся вдоль берегов Огове на пятьдесят километров от Бунджи до Думе.
Места здесь довольно приятные. Плантации и селения, окруженные банановыми деревьями, оживляют светлыми пятнами унылую монотонность леса, почти свободного от бурелома. Тонкие стволы разбросанных повсюду пальм создают некоторое разнообразие линий и красок на его одноцветном фоне.
Перед Нгеме нас встречают пороги столь же яростные, как и в низовьях Огове; здесь река рассечена на части бесчисленными островками и скалистыми отмелями с густой растительностью. Наши пироги то проскальзывают между огромными каменными глыбами, и грохот падающей каскадами воды таков, что я еле слышу команды старшего на пироге; то нас задевают ощетинившиеся кусты пандануса, и мы с трудом уклоняемся от их продолговатых листьев с тремя рядами колючек[566].
30 марта голова каравана уже подходит к Нгеме.
В мое отсутствие Балле и Марш перенесли штаб-квартиру к подножию Думе[567], поэтому мы нигде не будем задерживаться. К тому же я оставил Амона в деревне Ндумбы, чтобы поторопить опаздывающих. Подплывая к каждой деревне, мы встречаем целые толпы народа, приветствующие возвращение гребцов. Семьи приходят в полном составе – старик-отец, жена, дети; некоторые бросаются в воду, чтобы побыстрее обнять своих родных. Жены с блеском радости и алчности в глазах принимают подарки, добытые за время плавания[568].
А сколько соблазна и обещаний в глазах девушек! Сколько гордости у жен удачливых супругов! Сколько зависти и тайных угроз во взоре тех, чьи мужья отказались ехать со мной! «Я тоже стану гребцом, чтобы иметь все эти прекрасные вещи, – думал каждый мальчик, совершенно нагой[569], – когда я выросту, у меня тоже будут ножи, бисер, колокольчики и красные береты». А пока он заскакивал в пирогу и ехал с нами до следующей деревни, пытаясь грести, как взрослый.
Привезенные безделушки – целое состояние для семьи, поэтому каждому надо посмотреть, потрогать, открыть сундучки из жести. Полный восторг вызывают красивые бусы и отрезы ткани с яркой и пестрой расцветкой. Сундучки кажутся неисчерпаемыми: оттуда извлекают соль, «нептуны», котелки, пустые консервные банки, которые превратятся в кухонную утварь или туалетные принадлежности.
В каждой деревне повторяется та же картина. Взрывом энтузиазма встречают не только нанятых мною гребцов, но и освобожденных рабов.
Теперь, когда бывшие невольники кое-что заработали за свой труд, к ним обращались с самыми различными предложениями, им давались самые заманчивые обещания. Их уговаривали покинуть меня, для этого прибегали ко всем средствам: использовали страх перед неизвестными странами, куда мы намеревались отправиться; доходило до того, что им угрожали вредоносным фетишем
Я скептически смотрел на все знаки внимания, которые им оказывали. Я достаточно долго пробыл в этой стране, чтобы не питать больших иллюзий. Тем не менее я все же надеялся удержать кого-нибудь, но всякий раз обманывался в своих надеждах. Невозможно было убедить их, что, покидая меня, они рисковали снова быть проданными в рабство.
Подходил конец нашему плаванию. С момента прибытия в страну адума число гребцов с каждым днем сокращалось, и освобожденные рабы тоже уходили от нас.
Когда в стране оканда я выкупал их у туземных вождей, те не уставали давать мне советы, как обращаться с таким товаром[570]. Когда же я заявил, что каждому верну свободу, меня посчитали безумцем, выбрасывающим ценный товар в реку. Иногда я оказывался невольным свидетелем странных сцен. Однажды, остановившись в полдень на отдых, я услышал жаркий спор: один из освобожденных, ко всеобщему возмущению, не желал возвращаться к своему брату, который продал его; он еще колебался и не знал, покидать меня или нет, а сей прекрасный родственник, который, может быть, мечтал его снова продать, кричал: «Посмотрите-ка на него, он не хочет признавать свою семью! Позор! Он отрекается от нас!»
Я говорил себе: «Хоть один у меня останется»[571]. На следующий день тот ушел, даже не предупредив меня, вероятно, опасаясь, что я задержу его силой[572].
Оставим в стороне все эти грустные мысли, которые приходили мне тогда на ум.
Я прибыл к Думе 31 марта[573]. На следующий день к нам присоединился Амон, и уже в третий раз после нашего отъезда из Габона вся наша экспедиция была в сборе.
Меня очень утомили бесконечные дни плавания в пироге под палящим солнцем.
В первые апрельские дни я могу наконец отдохнуть. Доктор Балле обустроил штаб-квартиру на славу; туземцы щедро снабдили его домашней птицей, баранами и дойными козами. Наши хижины, расположенные на высоте шести или семи метров над средним уровнем реки, прекрасно проветриваются; они окружены банановыми деревьями со спеющими плодами; на ухоженных грядках зреют редис, тыква, фасоль и шпинат[574]. Естественно, время от времени сторож недосчитывается какого-нибудь животного, попавшего в лапы тигра[575], правда самые опасные воры – адума, но их поползновения сдерживаются вождями, наверняка подкупленными Балле и Маршем[576].
Все, таким образом, к лучшему. Наш стол не оскудевает; нам все поставляет земля, кроме сахара, кофе и водки, предназначенных исключительно для важных случаев.
Конечно, потребовалось очень много труда, чтобы перенести сюда нашу штаб-квартиру; мы не только собрали достаточное количество пирог и гребцов, не только возвели в короткий срок все постройки, не забыв ни одной детали, но общими усилиями приступили к серьезному исследованию соседних областей.
В то время как Марш продолжал пополнять свои коллекции, которые дают теперь достаточно полное представление о регионе, доктор Балле за три экспедиции собрал информацию о неизвестных территориях, куда мы намереваемся проникнуть. Он смог также подняться по Огове до ее слияния с рекой Нкони[577].
Так как его данные подтверждаются сведениями, добытыми Маршем, мы выбираем местом нашей будущей штаб-квартиры пункт в окрестностях водопада Пубара, после которого, по утверждению аборигенов, Огове становится уже недоступной для пирог.
С 10 мая я тоже включаюсь в работу: обхожу окрестности и наношу визиты вождям, пытаясь заинтересовать их нашими планами.
Они, кажется, не очень привлекают адума.