Петр Сойфер – Варан с острова Комодо (страница 5)

Внизу, в малой гавани, качался «Морской волк».

Судно било бортом о причал. На палубе горел один жёлтый фонарь. В рубке кто-то двигался.

Чен почти заплакал.

— Эй! — закричал он. — Эй! Подождите!

Ветер сорвал голос и унёс в море. Он побежал быстрее. За спиной, наверху, металл люка наконец не выдержал.

Звук был далёким, но Чен услышал его даже сквозь шторм. Сначала удар. Потом скрежет.

Потом что-то тяжёлое вышло наружу на площадку. Он не обернулся. Он уже знал, что увидит, если обернётся.

Тень. Жёлтые глаза. Язык, пробующий дождь.

Он добежал до причала, поскользнулся на мокрых досках и врезался плечом в борт судна.

— Откройте! — закричал он. — Ради Бога, откройте!

На палубе появился матрос в дождевике.

— Кто там?

— Чен! Из комплекса! Нужно уходить!

— У нас запрет на отход до утра!

— Тогда мы все умрём до утра!

Матрос замер.

Чен поднял голову.

В этот момент молния ударила где-то за лабораторией, и весь склон на секунду стал белым.

На верхней площадке стояла тень. Огромная. Искажённая.

Нечеловеческая. Не сама тварь. Только её силуэт на стене комплекса. Но этого хватило.

Матрос выругался и бросил трап. Чен поднялся на палубу, прижимая контейнер к груди.

Когда трап начали втягивать, он наконец позволил себе обернуться. На скале уже никого не было. Только дождь.

Только красные огни. Только открытая дверь насосной, чёрная, как пасть.

И где-то внутри этой темноты существо, которому люди дали имя Субъект Ноль, решало, плыть ли за ними сейчас или подождать.

Чен не знал, что хуже.

Потому что впервые за всю ночь ему показалось: оно умеет ждать.

Капитан «Морского волка» нашёл Дэвида Чена на третье утро.

К тому времени шторм уже ушёл на запад, будто ничего не случилось. Море снова стало тяжёлым, синим и равнодушным. Над водой висел влажный жар. Солнце поднималось из-за горизонта медленно, без всякого драматизма, освещая ржавые борта судна, мокрые тросы, пустые ящики на палубе и чайку, которая сидела на мачте и смотрела вниз чёрным бусинчатым глазом.

Капитан Рамирес не любил чаек.

Он считал их плохой приметой. Не потому, что был суеверен. Он всегда говорил, что суеверие — это религия для моряков с дешёвым ромом вместо мозгов. Просто за тридцать лет в море он заметил: чайки первыми узнают, когда где-то рядом есть падаль.

А сегодня они кружили над судном с самого рассвета.

Сначала Рамирес решил, что дело в мешках с биологическими отходами. Их погрузили на острове в спешке, почти без документов. Как всегда. «Прометей-Биомед» платил хорошо, а за хорошие деньги люди быстро учатся не читать мелкий шрифт.

Но запах был не от мешков. Запах шёл снизу. Из каюты пассажира.

Рамирес остановился у двери и постучал костяшками пальцев.

— Мистер Чен?

Ответа не было.

Он постучал сильнее.

— Мистер Чен, мы подходим к внешней зоне порта. Мне нужны ваши документы.

Тишина.

Не совсем тишина. За дверью что-то тихо работало. Низкий электронный писк, едва слышный сквозь металл. Пик. Пауза. Пик.

Рамирес нахмурился.

Он уже жалел, что взял этого парня на борт.

В ту ночь, когда Чен прибежал к причалу, Рамирес сначала решил, что лаборант пьян или под наркотиками. Белый как соль, глаза безумные, руки трясутся, под курткой что-то прижимает к груди, словно младенца. Кричит про уход, про смерть, про то, что нельзя ждать утра.

Рамирес видел испуганных людей. В море их хватает. Но у Чена был другой страх.

Так боятся не шторма.

Так боятся того, что идёт за тобой даже после того, как ты закрыл дверь.

И всё же капитан взял его.

Потому что на верхней площадке комплекса в вспышке молнии он тоже видел тень.

Он никому об этом не сказал.

Матросам сказал, что уходим из-за повреждения причала. В портовом журнале написал: «Штормовой риск. Решение капитана». А потом всю ночь стоял в рубке, смотрел на чёрную воду за кормой и ждал, что из волн поднимется голова.

Не поднялась. И это, как ни странно, не успокоило. Рамирес достал запасной ключ.

— Мистер Чен, я вхожу.

Замок щёлкнул. Дверь открылась на ладонь и упёрлась во что-то мягкое. Запах ударил сразу.

Капитан отшатнулся, зажал рот рукавом и выругался на испанском. За свою жизнь он нюхал всё: тухлую рыбу, дизель, гниющие водоросли, трупы после кораблекрушений, трюмы, где неделями стояла вода с крысами. Но этот запах был другим.

Сладкий. Горький. Химический.

Как если бы мясо не просто разлагалось, а кто-то заставлял его разлагаться быстрее, злее, сознательно.

Он толкнул дверь плечом. То, что мешало, сдвинулось. Дэвид Чен лежал на полу каюты.

Сначала капитан подумал, что лаборант упал с койки. Потом увидел лицо.

Чен уже не был похож на человека, который поднялся на борт три дня назад. Кожа на шее и щеках покрылась чёрными пятнами. Они расползались от маленькой ранки у ключицы, как чернила по мокрой бумаге. Губы потрескались. Глаза были открыты, но белки пожелтели, а зрачки помутнели.

Одна рука была вытянута к двери. Пальцы скрючились. Будто он до последнего пытался выбраться.

На столе лежал диктофон. Рядом — пистолет, который Чен, видимо, так и не понял, как правильно держать. На стене возле койки были следы ногтей. Тонкие, неровные полосы. Он царапал металл.

Рамирес медленно вошёл.

— Господи, — сказал он.

Он не был религиозен. Но некоторые слова человек произносит не потому, что верит. Просто других слов не остаётся.

Пик. Пауза. Пик.