Петр Сойфер – Варан с острова Комодо (страница 1)
Петр Сойфер
Варан с острова Комодо
Доктор Пётр Сойфер
Варан с острова Комодо
Дэвид Чен всегда ненавидел ночные смены.
Не из-за темноты. Темнота была честной. Она не притворялась ничем другим. На острове темнота приходила сразу, без городского полусвета, без окон соседних домов, без фар, без случайного человеческого присутствия. Просто падала на комплекс сверху, как крышка на металлический ящик.
Он ненавидел не её.
Он ненавидел тишину после трёх часов ночи.
Днём «Аванпост-7» казался научным учреждением. Белые стены, пропуска, кофе из автомата, раздражённые голоса старших исследователей, бесконечные таблицы, санитарные протоколы, шутки техников о том, что если Бог и существует, то он точно не проходил внутренний аудит корпорации «Прометей-Биомед».
Но ночью всё менялось.
Ночью комплекс вспоминал, что построен на скале посреди океана, вдали от маршрутов, законов и здравого смысла.
Генераторы гудели внизу, за бетонными плитами. Вентиляция гоняла по коридорам холодный стерильный воздух. Где-то в стенах щёлкали реле. Мониторы мигали зелёными точками, похожими на глаза насекомых.
А за стеклом дышало то, чему вообще не следовало дышать.
Чен стоял перед инкубатором и держал диктофон так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он знал, что потом это будет смешно. Если «потом» наступит. Младший лаборант, двадцать девять лет, кандидат без степени, человек, который всё ещё переводил деньги матери в Гуанчжоу и говорил ей по видеосвязи, что работает над вакцинными моделями для редких тропических инфекций.
Мама, я не вру. Не совсем. Здесь действительно есть тропики. И инфекции. Просто мы уже давно не лечим болезнь. Мы её выращиваем.
Он нажал кнопку записи.
Красный огонёк загорелся.
— День восемьсот сорок седьмой, — сказал Чен.
Голос прозвучал чужим. Сухим, тонким, почти детским. Он кашлянул и начал снова, стараясь говорить как учёный. Учёные не боятся. Учёные фиксируют данные. Даже когда данные смотрят на них из темноты.
— Ночная смена. Сектор C. Объект наблюдения: Субъект Ноль.
За стеклом что-то шевельнулось. Не резко. Не угрожающе. Именно это было хуже всего.
Если бы тварь бросалась на стенки бокса, билась, рычала, царапала пол, Чену стало бы легче. Тогда всё было бы просто: животное, агрессия, раздражитель, реакция. Схема. Протокол. Галочка в отчёте.
Но она не бросалась.
Она ждала.
В темноте бокса лежала огромная вытянутая масса, и только два жёлтых глаза ловили свет приборов. Иногда они исчезали. Потом появлялись снова, уже чуть в другом месте. Как будто не тело двигалось за стеклом, а сама темнота переставляла внутри себя точки наблюдения.
Чен посмотрел в планшет.
— Слюна стабильна. Концентрация TX-9 достигла трёхсот сорока миллиграммов на миллилитр. Это примерно в тридцать раз выше природного показателя. Тканевая реакция на образцах...
Он замолчал.
На образцах.
Так они говорили. Так было положено говорить. Образцы, культуры, биоматериал, некротизация, распад. Хорошие слова. Чистые слова. Белые слова для белых стен.
Но сегодня вечером он видел кролика.
Лаборантка из дневной смены забыла закрыть обзорный экран после теста. Чен увидел всего три секунды: маленькое серое тело, судорога, глаз, который стал мутным ещё до того, как животное перестало двигаться. Потом кожа возле укуса потемнела, будто кто-то пролил под неё чернила.
Три секунды.
После этого он два часа не мог есть.
— Реакция полная, — продолжил он. — Некротизация начинается через семь минут. Системное разрушение сосудистой стенки через сорок две минуты. Полный органный распад прогнозируется в течение двенадцати часов.
Он опустил планшет.
— Один укус, — сказал он уже не для отчёта.
Диктофон продолжал писать.
За стеклом медленно появился язык. Раздвоенный, жёлтый, влажный. Он высунулся из темноты, попробовал воздух и исчез.
Чену вдруг показалось, что тварь чувствует не запах.
Она чувствует его мысль.
Он знал, что это глупо. Абсолютно ненаучно. Если бы доктор Халперн услышал такое, он бы рассмеялся своим сухим, неприятным смехом и сказал: «Мистер Чен, страх — плохой микроскоп».
Но Халперна здесь не было.
Здесь были только Чен, стекло и существо, которое росло быстрее, чем обещали расчёты.
— Мы не создали яд, — прошептал он. — Мы создали катализатор смерти.
Гром ударил так близко, что дрогнул пол. Свет мигнул. Всего на секунду.
Но этой секунды хватило, чтобы Чен увидел в отражении стекла своё лицо и за ним, глубже, там, где должна была быть только тёмная масса, раскрытую пасть.
Свет вернулся. Пасть исчезла. Чен отступил.
— Нет, — сказал он.
Сначала он подумал, что сказал это вслух случайно. Потом понял: нет. Это было не случайно. Он говорил не существу. Он говорил всему комплексу. Людям наверху. Доктору Халперну. Полковнику Блейку, которого никто не называл по имени, но все знали, что он есть. Самому себе.
Нет. Мы не должны были заходить так далеко. На мониторе справа вспыхнула жёлтая строка.
\`СЕКТОР D: ПОТЕРЯ ДАВЛЕНИЯ\`. Чен моргнул. Сектор D.
Размножение.
Он шагнул к пульту. Пальцы вдруг стали ватными, непослушными. Он нажал на экран, промахнулся, нажал снова.
\`БИОКОНТУР НАРУШЕН\`
В животе стало холодно.
Не страшно. Именно холодно, как будто внутри него открыли маленький морозильник.
— Нет, — повторил он.
За стеклом послышался скрежет.
Коготь прошёл по внутренней поверхности инкубатора. Медленно. Почти лениво.
На стекле осталась белая царапина. Чен смотрел на неё и думал о матери.
Глупо, неуместно, чудовищно: о её кухне, о дешёвом пластиковом чайнике, о том, как она всегда говорила, что деньги придут, главное — не связываться с плохими людьми.
Мама, ты была права. Потом свет погас. На этот раз не мигнул.
Погас. В темноте завыла сирена.
Красные аварийные лампы вспыхнули вдоль пола, превратив лабораторию в коридор внутри раненого животного. Всё стало красным: стены, стекло, руки Чена, его халат.
И голос системы, ровный, женский, почти ласковый, произнёс: