Петр Сойфер – Исцеляющие увлечения (страница 2)

Водитель кивнул. За шесть лет работы он усвоил: в пятницу вечером вопросов не задают.

II.

Подвал в загородном доме Громова не был похож на подвал.

Белые стены. Ровный матовый свет без теней. Никаких труб. Никакой сырости. Вдоль одной стены — стеллаж из нержавеющей стали. На нём, на бархатных подставках, стояли сферы.

Их было сто двенадцать.

Разного размера — от теннисного мяча до небольшого грейпфрута. Все одного цвета: глубокого, лакового чёрного с едва уловимым синеватым отливом в местах наибольшей полировки. Каждая стояла на своём месте. Каждая была пронумерована снизу — мелко, карандашом, чтобы не нарушать поверхность.

Сфера номер девяносто четыре была его любимой.

Он сделал её в феврале, в особенно удачный день. Земля тогда легла идеально — слой за слоем, без единой трещины. Финальная полировка заняла четыре часа. Когда он поднёс её к свету, она отразила лампу точно и без искажений — как отражает зеркало, не как отражает вода. Он тогда долго сидел и смотрел на неё. Просто сидел и смотрел.

Сейчас он переоделся. Хлопковые брюки, старый свитер без марки и без формы. Вымыл руки тщательно, до локтей — как перед операцией. Сел за низкий деревянный стол.

На столе: металлический таз с водой, четыре миски с просеянной землёй разной фракции, льняные тряпочки, сложенные в аккуратные квадраты. Земля была привезена из оврага за деревней — он ходил туда пешком каждую первую субботу месяца с небольшим брезентовым мешком. Соседи считали, что он собирает грибы.

Он взял горсть крупной земли и начал.

Сначала — формирование. Ладони плотно сжимают массу, убирая воздух. Земля сопротивляется — она всегда сопротивляется в начале. Это нормально — даже хорошо. Нужно давление — ровное, без рывков. Пальцы чувствуют каждую неровность, каждый камешек, каждую полость внутри. Камешки он выбирает сразу — аккуратно, пинцетом, если не достать пальцем. Полости — уплотняет. Форма должна быть честной изнутри. Иначе — трещина. Не сейчас, так через неделю, но трещина будет обязательно.

В Борщёво сейчас, вероятно, не спят.

Он нанёс первый тонкий слой мелкой земли. Круговые движения — по часовой стрелке, затем против. Не торопиться. Дать земле лечь. Она сама знает, когда готова принять следующий слой — нужно только почувствовать момент. Поверхность перестаёт липнуть к ладони. Становится чуть матовой. Чуть прохладной. Вот тогда — следующий слой.

Восемьсот семнадцать человек получили уведомления сегодня утром.

Второй слой лёг хуже — чуть неравномерно с левого бока. Он остановился. Поднёс сферу к свету. Да, вот здесь — едва заметное уплотнение. Если не убрать сейчас, потом придётся переделывать всё. Он взял тряпочку потоньше и начал работать с этим местом отдельно — мягко, почти без давления, только тепло ладони и круговое движение. Минута. Две. Снова к свету.

Лучше. Почти хорошо. Ещё немного.

Мастер цеха, который дозвонился напрямую, наверняка ещё сидит у телефона.

Третий слой — самый тонкий, почти пыль. Здесь уже не земля, а её память о себе. Он наносил её кончиками пальцев, едва касаясь поверхности. Сфера под руками становилась другой — плотнее, темнее, закрытее. Она переставала быть комком земли и становилась чем-то иным. Чем — он не формулировал. Некоторые вещи не требуют формулировок.

Он работал молча.

За три часа он не произнёс ни слова и не подумал ни об одном из восьмисот семнадцати. Не потому что не хотел. Просто земля не оставляла для этого места. Она требовала всего — всего внимания, всей точности, всей тишины, на которую он был способен. Это было единственное занятие в его жизни, которое забирало его целиком — без остатка, без параллельных мыслей, без фонового шума чужих судеб.

Восемьсот семнадцать человек узнали об этом утром. Громов узнал об этом тоже — в пятницу, за завтраком, из уведомления системы. Он закрыл уведомление и поехал за землёй.

Здесь был только свет, земля и сфера, которая медленно, слой за слоем, становилась собой.

В половине одиннадцатого он поставил новую сферу на бархатную подставку.

Она была не готова — ей требовалось ещё три, может четыре сеанса. Но даже сейчас, в этом незавершённом состоянии, она отражала свет ровно. Без изъянов. Без трещин.

Он выключил свет.

Поднялся в дом. Съел то, что оставила домработница. Выпил полстакана воды. Лёг в четверть двенадцатого.

Спал хорошо.

III.

Неприятности начались в среду.

Не сразу — постепенно, как начинается трещина в хорошо обожжённой керамике. Сначала едва заметная линия. Потом — разлом.

Утром позвонил адвокат.

— Иннокентий Петрович, нам нужно встретиться.

— Когда?

— Сегодня. Желательно до обеда.

Громов встретился. Адвокат говорил долго, аккуратно подбирая слова — так говорят люди, которые знают плохую новость целиком, но выдают её частями, надеясь, что частями она покажется меньше. Громов слушал молча. Суть сводилась к следующему: против него готовилось дело. Не уголовное — пока. Счета будут заблокированы. Предположительно — в пятницу.

— Кто? — спросил Громов.

Адвокат назвал фамилию.

Громов кивнул. Фамилия была ему знакома — человек из его же системы, из его же коридора на четырнадцатом этаже. Человек, которому он три года назад помог с одной некрасивой историей, рассчитывая на взаимность.

Взаимность наступила.

— Что можно сделать? — спросил Громов.

— Многое, — сказал адвокат. — Но не до пятницы.

Громов вернулся в офис. Провёл три совещания. Подписал документы. Ответил на звонки — коротко, без интонаций, как всегда. Валентина Сергеевна смотрела на него с тем выражением, которое он давно научился не замечать.

Это была среда.

В четверг вечером он поехал за город.

Третий слой на сфере номер сто тринадцать лёг плохо. Земля не слушалась — движения были правильными, давление верным, фракция той самой, что нужно. Но что-то было не так. Поверхность под ладонями казалась чужой. Сопротивлялась не так, как обычно сопротивляется земля — честно, предсказуемо. Иначе. Тупо. Глухо.

Он работал час. Остановился. Поднёс сферу к свету.

Трещина.

Тонкая, едва видимая — от верхней точки вниз, по левому боку. Он провёл по ней пальцем. Трещина была внутренней, структурной. Такие не заделываются. Никогда. Такие означают, что где-то внутри — пустота, которую он не почувствовал вовремя.

Он положил сферу в металлический таз — отдельно, без бархатной подставки. Бракованные он не выбрасывал. Хранил на нижней полке. Их было семь штук. Теперь восемь.

Взял новый ком земли. Начал снова.

Руки не слушались.

За все годы руки всегда слушались. Здесь, в подвале, они знали, что делать — без участия головы, без усилия воли. Сейчас они мяли землю неровно, торопливо, с нервным давлением, которого здесь не должно было быть никогда.

Он остановился.

Положил ком на стол. Посмотрел на стеллаж. Сто двенадцать сфер стояли ровно — каждая на своём месте, каждая отражала свет без изъянов. Девяносто четвёртая поймала луч лампы и держала его спокойно, уверенно.

Он смотрел на них долго.

Потом выключил свет и поехал в город.

Дома его ждала жена.

Она сидела в гостиной — не на диване, а на стуле, прямо, как сидят люди, которые долго репетировали предстоящий разговор.

— Я ухожу, — сказала она. — Я забираю детей.

Громов снял пальто. Повесил на вешалку.

— Давно решила?

— Давно.

Он мог бы спросить — когда именно. Мог бы спросить — почему именно сейчас. Но он стоял в прихожей и думал о трещине на сфере номер сто тринадцать. О том, где именно он пропустил пустоту внутри. На каком слое. В какой момент.

— Ты меня слышишь? — спросила жена.