Петр Сойфер – Исцеляющие увлечения (страница 1)
Петр Сойфер
Исцеляющие увлечения
Доктор Пётр Сойфер
ИСЦЕЛЯЮЩИЕ УВЛЕЧЕНИЯ
ПРЕДИСЛОВИЕ СОСТАВИТЕЛЯ
Признаюсь сразу: я пристрастен.
Всякий серьёзный коллекционер пристрастен — и всякий, кто говорит обратное, либо лжёт, либо собирает что-то не то. Беспристрастность хороша для судей и бухгалтеров. Коллекционер же, если он настоящий, любит. Он любит свои экземпляры так, как не любит, пожалуй, ничего другого в жизни — с той тихой, немного стыдной нежностью, в которой не признаются вслух, но которая не даёт спать в ночь перед аукционом.
Я собираю людей.
Не в переносном смысле — в самом прямом. Я их нахожу, изучаю, описываю и храню. В картотеке, которую веду уже девятнадцать лет, каждый экземпляр занимает своё место так же точно, как марка в альбоме или бабочка на булавке. С той лишь разницей, что мои экземпляры живые — или были живыми в момент обнаружения, что для целей коллекции вполне достаточно.
Что именно я ищу?
Вот этот вопрос мне задают чаще всего — и именно на него труднее всего ответить. Попробую.
Есть такой момент в жизни человека — краткий, почти неуловимый — когда он думает, что его никто не видит. Когда публичная роль на секунду слетает с него, как плохо пригнанный пиджак, и под ней обнаруживается нечто настолько живое, настолько беззащитное и настолько неожиданное, что у опытного наблюдателя перехватывает дыхание. Вот этот момент я и ловлю. Вот ради него я трачу время, деньги, терпение и — не буду скрывать — изрядное количество нервов.
Поверьте: оно того стоит.
За девятнадцать лет через мои руки прошло многое. Были экземпляры любопытные. Были редкие. Были такие, от которых я несколько ночей не мог заснуть — не от восторга, а от того странного чувства, которое испытываешь, когда случайно видишь чужое горе и понимаешь, что оно прекрасно именно своей неприкрытостью.
Но то, что вы держите в руках — это другое.
Это жемчужина. Я употребляю это слово осознанно и без колебаний, хотя по натуре своей не склонен к пафосу. Семь экземпляров, собранных в этом каталоге, — лучшее, что мне удалось найти за всё время. Не самое патологичное. Не самое смешное. Самое — как бы точнее — самое совершенное. В каждом из них человеческая психика, загнанная в угол собственной жизнью, нашла выход настолько оригинальный, настолько неожиданный и настолько по-своему элегантный, что я — человек, видевший многое, — испытывал при первом знакомстве с каждым из них нечто похожее на восхищение.
Да, восхищение. Я не оговорился.
Когда я впервые увидел его — руководителя с безупречными манерами, спускающегося в подвал к своим земляным сферам, — у меня буквально задрожали руки. Я записывал торопливо, почти неразборчиво, боясь упустить детали. Так бывает, когда понимаешь: вот оно. Находка. Не каждый год такое случается — не каждые пять лет.
А их здесь семеро.
Всадник на деревянной лошади, который плачет над ней искренне — с той полной, безоглядной искренностью, которой большинство людей не позволяют себе даже на похоронах близких. Хирург, для которого бракованный чипс дороже собственной карьеры — и это не метафора, это буквально произошло на моих глазах. Терапевт, нашедший наконец пациентов, которые его слушают, не перебивают и никогда не используют против него его же терминологию. Банкир, которому была нужна только няня — и как же мало это на самом деле, и как же много. Архитектор человеческой близости, который хранит собственный голос в папке с надписью «Прощание, замаскированное под просьбу». Дипломат, который упал — и написал в дневнике: лучшее за двадцать пять лет.
Я мог бы рассказывать об этих людях часами.
Собственно, именно это я и делаю на следующих страницах.
Одна просьба — единственная. Не торопитесь смеяться. Не потому что смеяться запрещено — смейтесь, пожалуйста, когда смешно. Но помните, что настоящий коллекционер никогда не смеётся над своими экземплярами. Он их любит. Даже самых странных. Особенно самых странных.
Я провёл с этими людьми девятнадцать лет.
Я знаю их лучше, чем они знают себя.
И я — не побоюсь этого слова — горжусь каждым из них.
Новелла первая
ГЛАДКОСТЬ ЗЕМЛИ
I.
В пятницу, двадцать третьего октября, Иннокентий Петрович Громов закрыл Борщёвский машиностроительный завод.
Не лично. Лично он только подписал четыре документа. Помощница Валентина Сергеевна разложила их слева направо — по степени юридической необратимости. Громов подписывал не читая. Он читал эти документы три недели назад, когда они ещё поддавались правке. Теперь не поддавались ничему.
За окном шёл дождь.
— Всё? — спросил он.
— Всё, Иннокентий Петрович.
— Борщёво уведомлено?
— Уведомлено. Юридический отдел отправил документы в восемь утра.
Громов кивнул. Убрал ручку во внутренний карман. Ручка была немецкая, тяжёлая, с золотым пером — подарок к юбилею от коллектива департамента. Он пользовался ею исключительно для подписания документов о ликвидации. Это придавало подарку определённую завершённость смысла.
— Сколько человек?
Валентина Сергеевна на секунду подняла глаза от папки.
— Восемьсот семнадцать, Иннокентий Петрович.
— Хорошо.
Это не означало, что хорошо. Это означало, что он услышал. Валентина Сергеевна проработала с ним одиннадцать лет. Она давно усвоила разницу.
Громов встал. Застегнул пиджак. Подошёл к окну. Внизу в сером октябре двигались автомобили — маленькие, одинаковые, с включёнными фарами, хотя до темноты было ещё далеко. Он смотрел на них минуту. Потом повернулся.
— Я уеду раньше обычного.
— Конечно.
— Звонки — на понедельник.
— Понимаю.
Он уже надевал пальто, когда она негромко сказала:
— Иннокентий Петрович. Из Борщёво звонил один из мастеров цеха. Просил соединить.
Громов не обернулся.
— Переключите на юридический.
— Он уже звонил в юридический. Они его переключили к нам.
Пауза была короткой. Ровно такой, чтобы Валентина Сергеевна успела понять: она не должна была этого говорить.
— Переключите на юридический, — повторил Громов.
Ни раздражения. Ни холода. Просто информация, произнесённая второй раз.
Он вышел.
В лифте стоял один. Смотрел на своё отражение в полированных дверях. Безупречный пиджак. Аккуратный узел галстука. Лицо человека, у которого всё идёт по плану. Лифт опускался плавно, без единого толчка.
На парковке ждал водитель.
— Домой, Иннокентий Петрович?
— За город.