Петр Сойфер – Исцеляющие увлечения (страница 4)

— Всё хорошо, — сказал Громов. — Просто не хочу повредить.

Его усадили в машину скорой.

Валентина Сергеевна стояла у ворот. Когда машина проезжала мимо, она успела увидеть его через окно — он сидел прямо, смотрел перед собой и двигал ладонями. Ровно. Методично.

Она отвернулась.

В подвале кто-то забыл выключить свет. Сто двенадцать сфер стояли в белой пустой комнате. Отражали свет ровно, без изъянов. Смотреть на них было некому — но они всё равно были безупречны.

Вставка хроникёра — Экземпляр № 1

Об этом случае я узнал от фельдшера скорой помощи — немолодого, усталого человека, который за двадцать два года работы видел многое и почти ничему не удивлялся. Он рассказывал коротко, по-деловому, стоя у кофейного автомата в коридоре подстанции.

— Сидел на полу. Руки тёр. Тихий, вменяемый, на контакт идёт. Но взгляд — как у человека, которого нет дома. Понимаете? Тело здесь, а он — нет.

Я попросил его описать комнату.

Он описал. Я записывал быстро, боясь упустить детали — так бывает, когда понимаешь, что держишь в руках что-то редкое.

Потом я попросил описать сферы.

Фельдшер помолчал. Допил кофе. Сказал:

— Красивые были. Честно говоря.

Больше он ничего не добавил. Но этого было достаточно.

Таких экземпляров больше не будет. Я понял это, пока записывал.

Новелла вторая

ВЕЛИКИЙ ИППОЛОГ

«Ничто так не мешает нам быть естественными, как желание казаться таковыми».

— Ларошфуко, «Максимы»

I.

Арсений Золотов проснулся в восемь утра и первым делом проверил охваты.

Вчерашняя сторис — та, где он стоял на фоне арендованного «Ламборгини» и говорил о «частоте вибрации успешного человека» — набрала четыреста двенадцать тысяч просмотров. Это было хорошо. Это было даже очень хорошо. Но комментарии под постом его насторожили.

Первые двести — восторженные. Дальше пошло другое.

«Арсен, а почему на номерном знаке наклейка?»

«Это же прокатная контора на Садовой, я там брал».

«Арсен Голд, скажи честно — машина твоя?»

Он закрыл комментарии. Полистал дальше. Открыл статистику марафона «Оседлай свой триумф» — продажи за неделю упали на семнадцать процентов. Продюсер Слава уже написал в три часа ночи: «Звони как проснёшься. Срочно».

Арсений отложил телефон. Потянулся. Встал.

В зеркале ванной на него смотрел мужчина тридцати четырёх лет — широкие плечи, крепкая шея, уверенный подбородок. Всё это было настоящим — не арендованным. Он провёл ладонью по лицу и подмигнул своему отражению.

— Арсен Голд, — сказал он вслух. — Ты лучший.

Это было утреннее упражнение. Он делал его каждый день — семь лет, с того момента, как придумал себе псевдоним. Иногда помогало. Иногда нет.

Сегодня — так себе.

Он вышел на кухню. Домработница оставила завтрак — яичные белки, авокадо, стакан зелёного сока. Арсений посмотрел на белки и авокадо. Потом достал из нижнего ящика пачку печенья — прятал её там уже третью неделю, за пакетом с протеином. Сел. Съел три штуки. Подумал. Съел четвёртую. Запил зелёным соком, потому что так было правильнее.

Позвонил Славе.

— Наконец-то, — сказал Слава без приветствия. — Смотрел цифры?

— Смотрел.

— И?

— Временный откат. Это нормально.

— Арсен. — Слава помолчал секунду. — Это не откат. Это тренд. Люди хотят видеть живого тебя. Не машину, не пентхаус. Тебя. Настоящего.

— Я и так настоящий.

— Тогда докажи. — Слава говорил быстро, привычно, как человек, который давно придумал решение и теперь только ждёт момента его озвучить. — Я договорился с ипподромом. Прямой эфир, через две недели, воскресенье. Ты выходишь, седлаешь жеребца — живого, понимаешь, не деревянного — и едешь. Просто едешь. Пять минут. Камеры, толпа, всё серьёзно.

Пауза.

— Какого жеребца? — спросил Арсений.

— Там всё организуют. Спокойный конь, профессиональный тренер, два часа — и готово. Это не сложнее, чем твой марафон.

— Слава.

— Что?

— Я не умею ездить верхом.

Арсений смотрел в окно. За окном был октябрь, мокрый асфальт и голуби у мусорного бака. Он представил жеребца. Живого. Большого. С зубами.

В детстве, в семь лет, его напугал гусь — выскочил из-за забора соседского дома, распустил крылья и с шипением бросился на него. Арсений тогда упал, разбил колено и три недели видел этого гуся во сне. С тех пор к крупным животным он относился с осторожностью. Лошадь была значительно крупнее гуся.

— Мне нужно подумать, — сказал он.

— Две недели, Арсен. Думай быстро.

Слава отключился.

Арсений сидел на кухне. Потом встал, прошёл в спальню и открыл дверцу встроенного шкафа — дальнюю, за зимними куртками.

Там, в глубине, в льняном чехле, стоял Аваланж.

Аваланж был хорсом — игрушечной лошадью на деревянной палке, сделанной вручную финским мастером из шерсти альпаки. Арсений заказал его восемь месяцев назад через закрытый форум — заплатил две тысячи восемьсот евро, указал в графе доставки чужой адрес и забрал посылку лично, в семь утра, когда соседи ещё спали.

Голова была серой, почти белой — с тёмными ноздрями, вышитыми глазами и настоящей гривой из длинных шёлковых нитей. Арсений сам расчёсывал её деревянным гребнем. Раз в неделю — по средам.

Он вынул Аваланжа из чехла. Подержал в руках.

— Ничего, — сказал он тихо. — Разберёмся.

Поставил обратно. Закрыл шкаф.

Вернулся на кухню. Открыл ноутбук. Нашёл в браузере сохранённую закладку — правила судейства хоббихорсинга, международная редакция. Он знал эти правила наизусть, но иногда перечитывал — так, как перечитывают любимую книгу: не ради информации, ради ощущения.

«Аллюр оценивается по равномерности шага и высоте подъёма колена. Пассаж — замедленная, подчёркнуто высокая рысь — требует полной синхронизации движения всадника и хорса...»

Он читал внимательно, делая пометки карандашом на полях распечатки.

За окном шёл дождь.

II.

Манеж Арсений оборудовал в гараже загородного дома — убрал машину, постелил опилки, расставил барьеры из пластиковых труб. Барьеры были точно такими, какие используются на официальных соревнованиях — он проверял по фотографиям с чемпионатов.