Петр Черкасов – Правители Франции. XIX век (страница 21)
Когда пришло известие о безжалостном подавлении генералом Кавеньяком в июне 1848 года восставших парижских рабочих, Луи-Филипп, все еще не потерявший надежды увидеть своего внука королем, разочарованно изрек: «А ведь Республика имеет шанс устоять! Она может стрелять в народ!» При этом он искренне полагал, что сам никогда не выходил за рамки законности, определенные Хартией 1830 года. Хотя нельзя не признать, что за четыре июньских дня 1848 года в Париже было пролито больше крови, чем за все без малого восемнадцать лет царствования «короля-гражданина».
В последний период жизни Луи-Филипп работал над воспоминаниями, которые остались незавершенными. К середине 1850 года у 76-летнего короля-изгнанника обострилась тяжелая болезнь печени.
В ночь на 24 августа он почувствовал резкое ухудшение самочувствия и поспешил исполнить свой последний христианский долг, хотя никогда прежде не был замечен в набожности. Наутро он исповедовался и приобщился Святых Тайн, после чего вызвал своего неизменного помощника генерала Дюма, чтобы продиктовать ему очередную главу воспоминаний.
На следующий день Луи-Филипп, благословив своих детей и внуков, попрощался с ними. Он слабел с каждым часом, но сохранял ясность ума и поистине королевское достоинство. В восемь часов утра 26 августа 1850 года он тихо скончался. 2 сентября его похоронили в частном склепе на кладбище Вейбриджа.
В 1876 году останки Луи-Филиппа и королевы Марии-Амелии, умершей в 1866 году, перенесли во Францию и захоронили в королевской часовне Дрё.
Если бы были позволительны пространные посмертные эпитафии, то лучшей могла бы стать характеристика, данная Луи-Филиппу Виктором Гюго в знаменитом романе «Отверженные»:
«...Начитанный, но не разбиравшийся в литературе; дворянин, но не рыцарь; простой, спокойный и сильный; обожаемый своей семьей и слугами, обворожительный собеседник, трезвый государственный деятель, внутренне холодный, всегда поглощенный только насущной необходимостью, всегда учитывающий только сегодняшний день, не способный ни на злопамятство, ни на благодарность, он безжалостно пользовался лицами выдающимися, оставляя в покое посредственность, и умел при помощи парламентского большинства перекладывать вину на тайные объединения, которые глухо рокочут где-то под тронами; откровенный, порой неосторожный в своей откровенности, но в этой неосторожности удивительно ловкий, неистощимый в выборе средств, личин и масок; он пугал Францию Европой, а Европу Францией; бесспорно, любил свою родину, но преимущественно свою семью; предпочитал власть авторитету, а авторитет достоинству — склонность пагубная в том смысле, что, ставя все на службу успеху, она допускает хитрость и не всегда отрицает низость, но зато в ней есть то преимущество, что она предохраняет политику от резких толчков, государство от ломки, общество от катастроф; это был человек мелочный, вежливый, бдительный, внимательный, проницательный, неутомимый, иногда противоречивший самому себе и бравший свое слово обратно... Луи-Филипп будет причислен к выдающимся людям своего века; он занял бы в истории место среди самых прославленных правителей, если бы немного больше любил славу и если бы обладал чувством великого в той же степени, в какой обладал чувством полезного.
Луи-Филипп был красив в молодости и остался привлекательным в старости; не всегда в милости у нации, он всегда пользовался расположением толпы. У него был дар нравиться. Ему недоставало величия; он не носил короны, хотя был королем, не отпускал седых волос, хотя был стариком. Манеры он усвоил при старом порядке, а привычки при новом: то была смесь дворянина и буржуа, подходящая для 1830 года...
В короле Луи-Филиппе слишком громко говорило отцовское чувство; высиживание семьи, из которой должна вылупиться династия, связано с боязнью перед всем и нежеланием быть потревоженным; отсюда крайняя нерешительность, навязываемая народу, у которого в его гражданских традициях было 14 июля, а в традициях военных — Аустерлиц...
Быть «принцем Равенством», носить в себе противоречие между Реставрацией и Революцией, обладать внушающими тревогу склонностями революционера, которые становятся успокоительными в правителе, — такова причина удачи Луи-Филиппа в 1830 году; никогда еще не было столь полного приспособления человека к событию... Луи-Филипп — это 1830 год, ставший человеком...
Луи-Филипп был королем, царствующим при ярком дневном свете. Во время его царствования печать была свободна, трибуна свободна, слово и совесть свободны. Он знал, что яркий свет подтачивает привилегии, но тем не менее оставил свой трон освещенным. История зачтет ему эту лояльность.
Луи-Филипп, как все исторические деятели, сошедшие со сцены, сегодня подлежит суду человеческой совести. Его дело проходит теперь лишь первую инстанцию...
Но уже в настоящее время... мы можем сказать, что Луи-Филипп, как бы о нем ни судили, сам по себе, по своей человеческой доброте, останется, если пользоваться языком древней истории, одним из лучших государей, когда-либо занимавших престол...
Луи-Филипп был мягок, как Людовик IX, и добр, как Генрих IV.
А для нас, знающих, что в истории доброта — редкая жемчужина, тот, кто добр, едва ли не стоит выше того, кто велик».
Таково было мнение великого писателя-гуманиста о короле французов Луи-Филиппе Орлеанском.
Генерал Кавеньяк
Париж, 1868 год. В Сорбонне под председательством Эжена Луи-Наполеона, сына императора Наполеона III, проходит ежегодная церемония торжественного награждения учащихся столичных лицеев, отличившихся успехами в учебе. Среди них и пятнадцатилетний Эжен Годфруа Кавеньяк, ученик престижного лицея Карла Великого, представленный к награде за блестящие успехи в изучении древнегреческого языка.
Ничто не предвещало скандала, который назавтра будет обсуждать «весь Париж». «Я не желаю получать награду из рук того, чей отец посадил в тюрьму моего отца», — дерзко, во весь голос, объявил подросток, когда его вызвали для вручения заслуженной награды. Произнеся эти слова, юный Кавеньяк с гордо поднятой головой вышел из зала.
Двенадцатилетний Императорский принц (Prince impérial) — именно такой титул носил наследник Наполеона III — был, наверное, единственным из присутствующих, кто не понял смысла слов, произнесенных лицеистом. Принц был явно смущен и даже растерян. Позднее ему разъяснили, что дерзкий юноша — это сын покойного генерала Кавеньяка, бывшего с июня до декабря 1848 года «главой исполнительной власти» во Франции, фактическим диктатором, проигравшим президентские выборы будущему императору Луи-Наполеону. После бонапартистского переворота 2 декабря 1851 года генерал Кавеньяк оказался в тюрьме. До самой смерти в 1857 году неисправимый республиканец Кавеньяк так и не признал политический режим, установленный во Франции племянником Наполеона I.
Эту приверженность республиканским ценностям и ненависть к бонапартистской империи унаследовал его сын, хотя к моменту смерти отца мальчику было всего четыре года. Пройдет четверть века, и вчерашний лицеист станет заметной фигурой в политической жизни Франции — депутатом, затем министром в трех правительствах Третьей республики.
Но нас в данном случае интересует не он, а его отец, генерал Кавеньяк, совсем недолго находившийся на вершине власти, но успевший получить диаметрально противоположные оценки — от «спасителя Республики» до «палача Парижа».
С самого рождения Луи Эжену Кавеньяку суждено было стать республиканцем. Он родился 23 вандемьера IX года Республики (15 октября 1802 года) в Париже. Его отец, Жан-Батист Кавеньяк, бывший до 1789 года адвокатом в парламенте Тулузы, с падением Старого порядка сделался пламенным революционером. В 1790 году он вошел в состав директории департамента Лот, а в сентябре 1792 года был избран в Конвент, где примкнул к фракции монтаньяров. 26 декабря 1792 года Кавеньяк голосовал в Конвенте за смертную казнь низложенного Людовика XVI. Вскоре после этого его направляют в Брест как комиссара республиканской армии. В дальнейшем в том же качестве Кавеньяк направлялся в Нант, в Вандею и в Западные Пиренеи. Находясь вдали от столицы, он не одобрил якобинский переворот, осуществленный в июне 1793 года.
Кавеньяку, отправленному в 1794 году с инспекционной миссией в Рейнскую армию, благополучно удалось пережить Террор. После падения Робеспьера он сумел наладить контакт с Полем Баррасом — фактическим главой Термидорианского режима. В 1795 году дважды — в мае и в октябре — Кавеньяк оказал поддержку Баррасу в подавлении восстаний в Париже. Тогда же, в 1795 году, он избирается в Совет пятисот — одну из палат парламента эпохи Директории.
В период Консульства и Империи Кавеньяк, сохранивший верность республиканским убеждениям, тем не менее продолжает делать успешную карьеру; он входит в круг сподвижников короля Неаполя Жозефа Бонапарта, а затем и сменившего его Иоахима Мюрата.
Здесь, на берегу живописного Неаполитанского залива, в полном достатке прошли пять счастливых детских лет будущего генерала Кавеньяка.
Не приняв режим Реставрации, установленный после падения наполеоновской империи в 1814 году, Кавеньяк-старший приветствовал возвращение Наполеона с острова Эльба. В период «Ста дней» он стал префектом департамента Сомма, а после поражения Наполеона при Ватерлоо подвергся преследованию со стороны вернувшихся к власти Бурбонов. Ему припомнили все его революционные заслуги, и прежде всего голосование за смертную казнь Людовику XVI, и как «цареубийцу» приговорили к изгнанию за пределы Франции. В 1815 году он вынужден искать убежища в Брюсселе, где и умер в 1829 году в возрасте 67 лет.