Петр Черкасов – Правители Франции. XIX век (страница 19)
После окончательного разгрома Наполеона Луи-Филипп возвратился в Париж и занял место в Палате пэров. Здесь он выступил против разгула Белого террора, развязанного по инициативе графа д'Артуа. Роялисты сочли его заявления недопустимыми, и Луи-Филипп получил приказ выехать за границу. Его очередная ссылка в Англию продолжалась несколько месяцев, пока весной 1817 года король не разрешил ему вернуться в Париж.
Его положение при дворе было неустойчивым и неопределенным. Вопреки прежним обещаниям, Людовик XVIII тянул с признанием за Луи-Филиппом титула Королевского Высочества. Помимо прочего, это означало, что на богослужениях в дворцовой церкви Тюильри Орлеаны занимали места в стороне от королевского семейства; для них были закрыты королевская ложа в Опере и «королевский придел» в соборе Парижской Богоматери. Все это ранило самолюбие Луи-Филиппа и особенно его жены, Марии-Амелии. Впрочем, они ничем не обнаруживали своих чувств.
Отчужденность герцога Орлеанского от двора, ненависть, которую он внушал ультрароялистам, привлекали к нему симпатии всех противников режима Реставрации — от либералов до бонапартистов. Пале-Рояль, резиденция Луи-Филиппа, притягивал к себе видных деятелей литературы, искусства, науки и политики, свободно чувствовавших себя в непринужденной атмосфере, созданной стараниями Марии-Амелии. Талейран называл герцогиню Орлеанскую «последней знатной дамой Европы» (dernière grande dame de l'Europe). Пале-Рояль постепенно превращался в центр умеренной оппозиции. Что касается самого Луи-Филиппа, то он вел себя по отношению к царствующему дому вполне корректно и стоял в стороне от всех заговоров, которые устраивались в его пользу.
Смерть Людовика XVIII в 1824 году принесла некоторые перемены в жизнь Луи-Филиппа. Карл X, новый король Франции, засвидетельствовал ему свое расположение, признав наконец за ним титул Королевского Высочества. С воцарением Карла X значительно укрепилось и материальное положение Орлеанов, получивших свою долю (17 миллионов франков) от «эмигрантского миллиарда». Либерала Луи-Филиппа, в недавнем прошлом «генерала Эгалите», нисколько не смущало, что он оказался в числе жаждавших компенсации роялистов. Вообще он никогда не был щепетилен в том, что касалось денежных вопросов, считая первейшим долгом обеспечение материальной будущности восьмерых детей. Он с явным удовольствием, как завзятый буржуа, занимался устройством своих материальных дел — покупал, продавал, обменивал; он делал деньги из всего, / что можно, словно подтверждая мнение мадам Жанлис о своей скаредности. Большую радость доставило ему расширение старых владений в Нейи, куда он перебрался с семьей в начале 1830 года. Там и застали герцога Орлеанского события, круто изменившие его жизнь.
Еще в августе 1829 года, когда Карл X назначил главой правительства одного из лидеров ультрароялистов князя Жюля де Полиньяка, Луи-Филипп предупреждал короля об опасности этого выбора. Действия Полиньяка полностью подтвердили, что он был прав.
14 июня 1830 года произошла встреча Луи-Филиппа с Карлом X в замке Рони, принадлежавшем герцогине Беррийской, невестке короля. Луи-Филипп попытался еще раз предостеречь Карла X, открыть ему глаза на опасное положение дел: «За рамками Хартии, сир, нет ничего, кроме пропасти и погибели». — «Поверьте мне, — ответил король, — что я придерживаюсь точно такой же позиции, как и вы. За рамками Хартии нет спасения, я в этом абсолютно убежден, и я даю вам слово, что ничто не побудит меня выйти за ее пределы».
Луи-Филипп покидал короля обнадеженным. Да и король говорил вполне искренно. Беда была в том, что он по-своему толковал статью 14 Хартии, считая, что имеет право на исключительные полномочия.
20 июля 1830 года стали известны убийственные для правительства результаты внеочередных выборов в Палату. Король мог еще спасти положение, дав отставку Полиньяку. Вместо этого он пошел на обострение конфликта с победившей на вы- ' борах оппозицией, утвердив печально знаменитые ордонансы.
В этой ситуации Луи-Филипп вспомнил один из советов Дантона — не вмешиваться в развитие событий, ожидая, когда они сложатся в его пользу. Он исчез из Парижа, и никто, за исключением немногих друзей, не знал о его местонахождении; тем не менее он получал подробную информацию о положении в столице.
Здесь возникает закономерный вопрос об искренности Луи-Филиппа по отношению к Карлу X. Одни историки оценивают его поведение как сознательное лицемерие. Стендаль, современник и знаток эпохи, отмечал, что Луи-Филипп — это «лукавый и хитрый ум», умело воспользовавшийся ситуацией в свою пользу. Оставаясь за кулисами, он предоставил действовать своим многочисленным сторонникам, умело направляя их действия. Другие историки — их меньшинство — полагают, что июльский кризис застал Луи-Филиппа врасплох и что он лишь следовал за событиями, но никак не направлял их, и потому принятие короны было для него столь же вынужденным, сколь и неожиданным решением.
К концу дня 30 июля, когда уличные сражения в столице завершились победой восставших, Луи-Филипп решил, что пора выходить из тени. Он возвращается в Париж, где лидер орлеанистов Адольф Тьер уже публично называет его единственно возможным кандидатом на трон вместо полностью дискредитировавшего себя Карла X. Луи-Филипп все еще колеблется. Он тайно принимает в Пале-Рояле эмиссара короля и просит передать Карлу X, что не имеет никаких притязаний на корону и что если он и окажется вынужденным взять власть, то только временно — для того чтобы восстановить порядок и затем передать бразды правления законному государю.
Получив такие заверения, Карл X принимает решение отречься в пользу внука и до его совершеннолетия назначает герцога Орлеанского регентом и наместником королевства, но при этом не решается отправить внука в охваченный революционным пламенем Париж. С политической точки зрения это был серьезный просчет Карла X. Отсутствие в столице законного преемника престола облегчило действия непримиримых противников Бурбонов. Трон был объявлен вакантным, а затем предложен Луи-Филиппу. 9 августа герцог Орлеанский был провозглашен королем Луи-Филиппом I.
14 августа король подписал новую Хартию, существенно расширявшую права Палаты депутатов. В ней, среди прочего, была изменена статья 14, которой так неумело пытался воспользоваться Карл X. Новая редакция статьи гласила: «Король делает распоряжения, необходимые для исполнения законов, но он никогда не может ни отменять законов, ни разрешать кому бы то ни было их нарушать». Таким образом, во Франции официально был введен конституционный режим, который получит название Июльской монархии. Белое знамя Бурбонов было заменено трехцветным стягом революции. Палата пэров сохранилась, но утратила наследственный характер. Имущественный избирательный ценз снизился с 300 до 200 франков, а возрастной — с 30 до 25 лет для избирателей и с 40 до 30 лет — для кандидатов в депутаты. Значительно ограничивались права католического духовенства, которому, в частности, запрещалось владеть земельной собственностью. Сворачивалась выплата денежного возмещения бывшим эмигрантам, установленная Карлом X. Вводилось местное и областное самоуправление, отменялась цензура, суды перестали выносить смертные приговоры. Была восстановлена распущенная Карлом X Национальная гвардия с выборными офицерами (до капитана) и унтер-офицерами.
Девизом Июльской монархии могла бы стать фраза: «Enrichissez-vous» («Обогащайтесь»). Одни приписывают этот призыв самому королю; другие — Франсуа Гизо, одному из его министров, но сути это не меняет. Призыв был услышан теми, кому он был адресован.
«...C июльских дней банк стоит во главе государства. Буржуазия вытеснила Сен-Жерменское предместье, а банковские круги — это высший слой буржуазии», — говорил Стендаль о монархии Луи-Филиппа устами своего литературного героя господина Левена. В этом смысле символичным стало назначение главой первого правительства Июльской монархии крупнейшего парижского банкира Жака Лаффита. Другой банкир, барон Ротшильд, мог свободно, без приглашения на аудиенцию и даже без предупреждения входить в кабинет короля, когда это было ему нужно. При этом министры и маршалы часами высиживали в приемной, ожидая аудиенции.
Место крупных землевладельцев эпохи Старого порядка и Реставрации у руля власти во Франции заняла верхушка буржуазии, финансовая олигархия. На вершине пирамиды власти находился «король-гражданин» Луи-Филипп, умело устраивавший, благодаря занимаемому положению, свои имущественные дела. Буквально накануне восшествия на «конституционный трон» он успел оформить дарственную своим детям на громадные родовые имения Орлеанского дома, уклонившись тем самым от выполнения древнего закона, согласно которому все имущество человека, восходящего на французский престол, становится государственной собственностью. Уже став королем, Луи-Филипп не отказался принять сомнительное наследство, перешедшее к одному из его сыновей от принца Конде, погибшего при невыясненных обстоятельствах. Чем дальше, тем больше Луи-Филипп представал не только в облике «короля-гражданина», но и как «король-буржуа».