Петр Черкасов – Правители Франции. XIX век (страница 11)
Сам Людовик уже давно отказался от какого бы то ни было активного участия в военных действиях против своих взбунтовавшихся «подданных». Дважды — в 1792 и 1796 годах — он пытался возглавить вооруженные формирования роялистов, но потерпел неудачу, после чего окончательно уступил роль военное лидерство эмиграции графу д'Артуа и принцу Конде. Себе же оставил необременительные функции «короля в изгнании», время от времени издавая манифесты и напоминая тем самым Европе о своем существовании.
Двадцатилетние скитания, сопровождавшиеся материальными лишениями и политическими унижениями, самым неожиданным образом сказались на характере эпикурейца и острослова, каковым граф Прованский был в молодости. Жизненные неурядицы не ожесточили его, как можно было бы ожидать, а, напротив, — смягчили, сделали снисходительным и даже великодушным. В этом он все больше стал походить на Людовика XVI — та же мягкость и уступчивость, та же нерешительность, свидетельствовавшая о слабости воли. Приближенные с удивлением замечали, что к шестидесяти годам Людовик XVIII, в отличие от своего младшего брата, уже не питал прежней ненависти к якобинцам и не жаждал их крови. Единственное, что осталось от прежнего жизнелюба, — редкостный аппетит, заставлявший его поглощать огромное количество пищи, и неутолимая жажда, побуждавшая выпивать много вина, а по ночам пить воду. Ни он сам, ни окружающие, ни даже врачи не подозревали у Людовика XVIII постепенного развития сахарного диабета, который с годами усугубится атеросклерозом.
Была у короля-изгнанника и еще одна слабость — женщины. Он был подвержен ей смолоду, не изменил своим пристрастиям в браке, а, овдовев, и вовсе перестал сдерживаться. После смерти жены центральное место в его интимной жизни заняла графиня дю Кайла, умело приставленная к брату графом д'Артуа. Графиня была неистовой ультрароялисткой и служила надежным инструментом соответствующего влияния на мягкотелого и безвольного Людовика.
Конец многолетнему изгнанию положило поражение Наполеона в войне с союзными державами, войска которых 31 марта 1814 года вступили в Париж, что повлекло за собой 6 апреля 1814 года отречение поверженного императора от престола.
В тот же день Сенат, до того верный Наполеону, выступил с заявлением о призвании на французский трон «Луи-Станисласа-Ксавье, брата последнего короля» и предложил ему подписать срочно составленную конституцию. Людовик XVIII отказался утвердить предложенный ему документ, подготовленный, как он сказал, «слугами узурпатора». В действительности его возмутило даже не это, а совсем другое: конституционный акт не признавал его королем Божьей милостью, а лишь призывал занять престол «волей Нации». Короля энергично поддержал граф д'Артуа, признанный вождь ультрароялистов, жаждавших мести и намеревавшихся вернуть страну к временам Старого порядка.
Невозможность такого возвращения на четверть века назад понимали даже победители Наполеона, желавшие утверждения в поверженной Франции стабильного, а значит, умеренного режима. Поэтому настроения ультрароялистов внушали державам-победительницам самые серьезные опасения.
Роль модератора взял на себя Александр I, прибывший по случаю победы над Наполеоном во Францию. В Компьене, где поначалу обосновался вернувшийся из Англии Людовик XVIII, русский император встретился с ним и с графом д'Артуа, к которому перешел титул Месье. Александр призывал их осознать новые реальности и проявить разумную осмотрительность, но натолкнулся на высокомерную неуступчивость. У императора осталось тягостное впечатление от этих встреч, тон на которых задавал не столько Людовик XVIII, сколько его бескомпромиссно настроенный брат. «Они ничего не поняли и ничего не забыли», — в сердцах сказал Александр I о Бурбонах по окончании переговоров. И все же русский император при активном содействии Талейрана, возглавлявшего тогда Временное правительство, сумел преодолеть сопротивление Месье и убедить Людовика XVIII согласиться на введение во Франции определенных конституционных свобод.
2 мая 1814 года король подписал в замке Сент-Уан, близ Парижа, декларацию, в которой заявил о своем намерении утвердить конституцию. В Сент-Уанской декларации был учтен ряд его требований, и главное из них — он именовался не «Луи-Станислас-Ксавье, король волей Нации», а «Божьей милостью король Франции и Наварры Людовик XVIII». На следующий день король торжественно въехал в Париж в окружении принцев крови и огромной свиты. Вот как описывал это событие народный поэт Франции Пьер-Жан Беранже:
«Въезд Людовика XVIII, на который мне вздумалось посмотреть, являл странную пестроту. Неужели массами мог овладеть энтузиазм, когда они не знали даже, что это за личности, которых доставили сюда? Верно то, что из пятидесяти зрителей едва ли один ясно разбирался, в какой степени родства состоят эти принцы с Людовиком XVI. Король, которого, по заблуждению или со слов насмешников, многие ожидали увидеть в каком-то забавном одеянии, смотрел на толпу, хотя и больной, но приветливо и с достоинством, что большинству понравилось. В подобных церемониях старики вообще выигрывают.
Люди, подобно мне замешавшиеся в толпе, лишь кое-как могли рассмотреть второстепенные лица. Но из всего этого кортежа, который тем, кто привык видеть великолепие наполеоновских праздников, казался таким старомодным и жалким, всеобщее уважение было проявлено только к нескольким отрядам императорской гвардии, — их удалось заставить следовать за каретами нового, или, лучше сказать, старого двора. При виде этих мужественных лиц, покрытых шрамами, загоревших под солнцем многих стран, а теперь таких угрюмых, печальных и, кажется, смущенных белыми кокардами, которые им навязали, раздался со всех сторон крик: «Да здравствует императорская гвардия!» И даже те, кто кричал «Да здравствует король!», присоединили свои голоса к этому крику сторонников Империи, что составило самый странный контраст и, кажется, неприятно поразило слух принцев. Услышав этот полный гордости привет, старые храбрецы смелее подняли голову и отвечали возгласом: «Да здравствует Национальная гвардия!» Оба приветствия смешивались друг с другом и возобновлялись снова и снова во все время шествия, вопреки дисциплине, запрещающей говорить под оружием. С этой минуты можно было предсказывать возвращение с Эльбы».
Месяц спустя, 4 июня 1814 года, Людовик XVIII подписал Конституционную хартию, определявшую основы государственного устройства Франции, в которой восстанавливалась монархия Бурбонов. Наследником бездетного Людовика XVHI официально объявлялся его брат граф д'Артуа с нисходящим потомством. При этом в Хартии закреплялись многие завоевания революции — отмена сословных привилегий аристократии, всеобщее налогообложение, свобода личности, неприкосновенность распроданных в годы революции церковных и эмигрантских земель, перешедших в руки буржуазии и зажиточного крестьянства, и т. д.
Итак, в стране утвердился (как вскоре выяснится — непрочно) режим Реставрации. Сочтя, что они сделали все возможное для умиротворения Франции, союзники вывели оттуда свои войска.
Бегство Наполеона с острова Эльба и его высадка 1 марта 1815 года на территории Франции вызвали настоящий переполох при дворе Людовика XVIII, который выступил с заявлением о верности подписанной им Хартии. Одновременно он направил против отряда бывшего императора войска под командованием маршала Нея. После того как Ней присоединился к Наполеону и вместе с ним двинулся на Париж, король в ночь с 19 на 20 марта спешно бежал из столицы и укрылся в давно знакомой ему Бельгии, где и провел все «Сто дней», которые Наполеон процарствовал в Париже.
Из своего второго изгнания Людовик XVHI вернулся после Ватерлоо (18 июня 1815 года) и окончательного отречения Наполеона, отправленного вскоре на остров Св. Елены. 6 июля столица Франции была оккупирована войсками 7-й антифранцузской коалиции. Вслед за этим в Париж в сопровождении герцога Веллингтона прибыл и Людовик XVIII, поспешивший заверить французов в намерении соблюдать Хартию. Он объявил об амнистии, под которую, правда, не попали «изменники и виновники вторичного воцарения Наполеона». Начался период так называемой второй Реставрации, оказавшейся куда более жесткой, чем первая.
Перед Людовиком XVIII встала трудноразрешимая задача: как примирить исповедуемые им идеалы Старого порядка с революционным и наполеоновским наследием, создававшимся на глазах последнего поколения французов? «Сто дней» показали, что французы не забыли своего недавнего прошлого и не согласятся с реставрацией Старого порядка в его дореволюционной форме. С другой стороны, роялисты жаждали реванша и не желали допустить повторения тех послаблений и уступок, на которые король вынужденно пошел в июне 1814 года. Мягкий и нерешительный Людовик XVIII испытывал мучительные колебания, но в конечном счете сделал выбор в пользу подавления очагов сопротивления режиму Реставрации.
24 июля 1815 года с молчаливого согласия союзников, встревоженных феноменом «Ста дней», и под жестким давлением ультрароялистов Людовик XVIII подписывает ордонанс о предании суду сторонников Наполеона, что стало отправной точкой развязывания Белого террора.