Ф е л и к с. Да. Что тебя больше интересует то… ну, то, скажем, что происходит на поверхности. Что заполняет нам время, неделю за неделей, от одного первого числа до другого, от одного года к следующему… и все как-нибудь, на авось, как будто смысл жизни… (пауза) в том, чтобы убить время…
К а р и н. Феликс, мне иногда приходит в голову, а что было бы…
Ф е л и к с. Если?
Пауза.
К а р и н. А, ничего, пустое, Феликс…
Ф е л и к с (значительно). Что было бы, если бы ты меня оставила?
К а р и н (с жаром). Нет, Феликс, нет! (Пауза.) О, Феликс, зачем мы вообще начали весь этот разговор! Теперь все пойдет кувырком… все… (Плачет.) Все… (Пауза.) Нет, Феликс! Об этом я никогда не думала. Но, если б мы разошлись, теперь не было бы все потеряно. (Чуть не плача.) Но нет, Феликс! Я никогда не думала о разводе.
Ф е л и к с (мрачно). Карин!.. Не плачь, Карин! Закури сигарету! На! (Щелчок зажигалки.) И поговорим обо всем спокойно, ладно? Слышишь, Карин. Мы начнем сначала…
К а р и н (слабым голосом). Как будто ничего не случилось?
Ф е л и к с. Не совсем, конечно, так. Но главное, Карин, чтобы мы опять были заодно, вместе — как тогда!
К а р и н (с отчаянием). Но сейчас — не как тогда!
Ф е л и к с (умоляя). Но ведь так может быть снова?
К а р и н. Никогда!
Пауза.
(Тихо.) Феликс, вот ты говоришь, что я изменилась. Это верно: я изменилась. Но я этого не заметила… Что только не приходило мне в голову за это время! Но мысли мои сводились к одному: как сделать так, чтобы все поправилось. И только теперь, когда мы заговорили об этом, я поняла, что это совершенно бессмысленно, что уже поздно. (Пауза.) Сначала, Феликс, когда ты говорил о манипуляциях на общественном мнении и так далее, — мне на какое-то время показалось, что все стало как прежде. (С отчаянием.) Но я-то какова? Все только дразнила и злила тебя, как ты говоришь, — разлагала. (Чуть не плача.) Хотя я этого совсем не хотела, совсем. Но, Феликс, — я уже не способна ни на что другое. Я стала кем-то другим, я не узнаю себя! (Пауза.) Что-то оборвалось во мне, какая-то связь с прошлым, с нашим прекрасным прошлым. И я уже совсем другая, совсем не та, какой была прежде… (Пауза.) Все это время, пока мы ждали перемен и молчали, я этого не замечала, и вот только теперь, когда мы заговорили об этом… Феликс, зачем мы так жили, о мой милый Феликс!..
Ф е л и к с. Ты все преувеличиваешь, Карин!.. А на самом деле все проще, просто мы двое, ты и я, Карин…
К а р и н (перебивая). Я бы очень хотела, Феликс, но я ни на что не способна больше… (Громко.) Я хочу, очень хочу сделать все, что могло бы спасти нас, что могло бы пойти нам на пользу, помочь… Но то, что я еще могу, — могла бы сделать для тебя любая другая женщина, любой другой человек! Хоть автомат! Робот!
Ф е л и к с. Но, Карин! Важно ведь, что это делаешь ты!
К а р и н. Я?! Я?! А что от меня осталось?.. Феликс, я хочу, но не могу больше. Как будто хочу что-то вспомнить и не удается.
Ф е л и к с. Мы попробуем вспомнить вместе.
К а р и н. Мы ничего уже не попробуем сделать вместе. Ты остался один.
Ф е л и к с. Я не один. Со мной ты!
К а р и н. Я так же мало с тобой, как что-то, что увядает, когда им не пользуются.
Ф е л и к с. Но ты нужна мне, Карин!
К а р и н (печально). Я могу быть тебе так же мало полезна, как орган, которым не пользовались, и он засох… умер.
Ф е л и к с (страстно). Нет!
К а р и н. Нет? Не умер? Потому что сердце еще бьется?.. Феликс! Сердце все еще бьется, но оно перестало что-либо чувствовать. (Пауза.) Где-то я читала, что через каждые семь лет все клетки человека заменяются. А выглядим мы все так же. У меня же такое чувство, что вместе со старыми клетками исчезла прежняя я. (Пауза.) Я этого долго не замечала. Даже не догадывалась, что так может быть. (Пауза.) Столько лет я все ждала своего часа и все надеялась, что еще не поздно. Надеялась до самого последнего времени — до этого разговора с тобой. Я все ждала — и не замечала, как ожидание изнашивает человека, сводит его на нет. (Пауза.) Поэтому, если б я ушла тогда, когда начала ждать, то теперь, когда я тебе опять нужна, я могла бы вернуться, — может быть, не в целости и невредимости, может быть, в ссадинах и шрамах, но внутренне живой. Я же осталась с тобой — и умерла, и мы оба с тобой этого не заметили. И вот только сегодня… только сейчас я заметила, что умерла. (Пауза.) Умерла и не заметила как! (Пауза.) (Сдержанно и деловито.) И ведь не тяжелые какие-нибудь годы меня уничтожили, нет, а вполне пристойные, хорошие. Настолько хорошие, что смена их даже не замечалась!
Ф е л и к с (с ужасом). Карин! Что же это, господи, разве я не заботился о тебе, Карин, разве я не делал все, что мог…
К а р и н (перебивая его). Ну конечно, заботился, покупал элегантные платья, брал с собой в интересные путешествия, позволяя мне проводить вечер с приятельницами за бриджем или играть, когда вздумается, на фортепьяно, уважал мои увлечения, удовлетворял мои желания и даже капризы… Нет, нет, Феликс, у меня было все, что делает жизнь уютной, не было только одного — сознания, что я тебе нужна. Ты дал мне все, кроме этого сознания. Именно в те годы, когда это было необходимо, — в хорошие годы. (Пауза.) А в тяжелые оно приходит само по себе; явный, видимый враг заставляет держаться теснее, объединяться, — хотя бы для того, чтобы одному стоять на страже, пока другой ворует уголь на железной дороге.
Ф е л и к с (с живостью). Да, так ведь и было — в первую послевоенную зиму!.. Значит, ты еще помнишь…
К а р и н. В хорошие же годы все можно было купить. Что бы ни понадобилось — деньги на стол или чековую книжку, и проблема решена. Только то, что походило на балующую судьбу, было на самом деле медленной смертью, что походило на роскошь — было нищетой. (Пауза.) И я ждала все это время, ждала, как изнемогающий от жажды, — одной частью души ждала смерти, а другой — избавительной влаги и все верила, что мне удастся вымолить ту каплю воды, которая меня спасет… Ты же погряз в своих делах и все не мог вырваться, ты сам заковал себя в цепи, которыми еще гордился… а от меня ты откупался то вечерним платьем, то двухнедельным курортом, то шампанским и розами к дню рождения… (Пауза.) О, как я была одинока!..
Ф е л и к с. А дети? Ведь у тебя были дети…
К а р и н. Дети? Да, дети… Но ведь это совсем другое, Феликс, этим не заменишь то… чего ты меня лишил. (Поспешно.) Знаю, знаю, многие женщины в детях находят утешение, когда брак их пуст. Я так не умею. У слепых, говорят, обостряется слух, но разве этим можно утешиться?.. Нет, Феликс! Счастье, которое мне выпало с детьми, не перевешивает несчастья с тобой. Той частью души, которой я повернута к тебе, я была одинока все эти годы. И я сто, тысячу раз пыталась выпросить у тебя эту спасительную каплю, расковать тебя, освободить от твоего рабства и заточения в себе самом. Сколько раз я стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, и прислушивалась к шуму машин на улице, к шагам на лестнице и все думала, думала, подбирала и взвешивала каждое слово, которым хотела открыть тебе глаза — твои залепленные успехом глаза… (Оживляясь.) И вот наконец появлялся ты — с папкой под мышкой, с сорванным на ходу цветком… Ты звонишь, я бегу к двери, открываю, ты спрашиваешь, была ли почта, звонил ли кто… Я иду за тобой в комнату, беру у тебя шляпу, наливаю коньяк тебе и себе, говорю…
Голос Карин становится звонче, выразительнее, живее. Паузы даются так, что возникает ощущение диалога.
Твое здоровье, Феликс! Садись, что же ты стоишь!
Пауза.
Снова уходишь? Ну посиди хоть пятнадцать минут! И без того набегался сегодня! Мне прямо страшно за тебя!
Пауза.
Именно страшно! Страшно, что и ты пропадешь в этой мясорубке, в которой многие уже пропали.
Пауза.
С чего я взяла? Я же вижу, Феликс. Ты не человек уже, а придаток своей машины.
Пауза.
Конечно, я все понимаю, Феликс, ты должен знать свое дело, должен уметь делать его лучше других, должен зарабатывать для нас деньги… только мне кажется, ты мог бы делать все это… ну, с меньшей серьезностью, что ли.
Пауза.
Ну конечно, все это важно и серьезно, но не настолько же, Феликс, чтобы из-за этого жертвовать собой. (Поспешно.) Будешь еще коньяк? (Смеется.) Вот-вот, ты весь в этом вопросе: «Сколько времени?» Все у тебя продумано, распланировано, разложено по полочкам. Сам стал заводным, как часы: без собственной воли, без личных интересов; разучился радоваться тому, что тебя окружает.
Пауза.
В чем это проявляется? Да во всем, что ты делаешь! Во всем есть для тебя свой смысл, своя польза, исчислимая ценность! Коньяк ты пьешь потому, что он тонизирует. Купаться ты ходишь потому, что это полезно для организма, а не просто потому, что тебе приятно побыть в прохладной воде, как раньше. Апельсины ты ешь ради витаминов… Когда ты ешь апельсины, Феликс, я часто вспоминаю один эпизод из твоей жизни — когда ты воевал в Америке, помнишь? Тебе страшно хотелось пить, и кто-то дал тебе апельсин, и ты подумал, что мы разучились ценить все вещи в мире, потому что привыкли считать их само собой разумеющимися. А теперь, Феликс, для тебя все настолько само собой разумеется, что ты ничему не удивляешься, ничему не радуешься так, как тогда — апельсину.
