Перси Шелли – Застроцци (страница 97)

Ее волнующий голос, смягченный нежностью, порой охватывавшей ее душу, вызывал восторг у Верецци.

Но, стряхнув мимолетное удовольствие, вызванное ее соблазнительными уловками, он возвращался мыслью к Джулии. Когда он вспоминал ее небесное лицо, ее застенчивость и скромность, ее искреннюю нежность, сожаления и печаль еще сильнее и глубже вонзали жала в его сердце из-за того, что он позволил себе хотя бы на миг поддаться обаянию Матильды.

Медленно тянулись часы и дни. По вечерам они бродили по окрестностям замка, вокруг которого далеко простирались темные мрачные леса, высоко возносили свои увенчанные облаками вершины горы, и, скача по камням и внезапно меняя направление, пенистыми водопадами стремились в долину потоки.

Среди этих красот коварная Матильда обычно выводила гулять свою жертву.

Раз вечером, когда луна взошла над гигантским силуэтом горы, залив серебром далекий водопад, Матильда и Верецци пошли к лесу.

Некоторое время они не разговаривали, и молчание нарушали лишь вздохи Матильды, говорившие о том, какие бурные чувства терзают ее грудь, пусть и подавляемые ее волей.

Они молча вошли в лес. Синее небо было усыпано звездами, ни дуновения ветерка, ни единое облачко не затеняло сверкающего небосвода. Они поднялись на возвышенность, поросшую высокими деревьями, которые образовывали амфитеатр. Ниже с пологого склона открывался вид на бескрайний лес, покрывавший противоположную гору, смутно видимый в лунном свете. Встававшие над ним скалистые вершины четко виделись в серебряном свете луны.

Верецци бросился на мох.

— Какая красота, Матильда! — воскликнул он.

— Да, — ответила Матильда, — я всегда ею восхищалась и привела тебя сюда сегодня вечером, чтобы посмотреть, воспринимаешь ли ты красоту природы, как я.

— О. я восхищен до глубины души! — воскликнул Верецци, ошеломленный открывшимся перед ним видом и охваченный восхищением.

— С твоего позволения, я на минутку уйду, — сказала Матильда.

Не дожидаясь ответа Верецци, она торопливо вошла в маленькую рощу. Верецци смотрел в изумлении. Вскоре вечерний ветер принес звуки восхитительной мелодии, так что Верецци решил, будто какой-то дух одиночества сделал небесную музыку уловимой для смертного слуха.

Он слушал: звук то замирал вдали, то становился громче, набегая, как сладостная волна.

Музыка так подходила пейзажу — и душе Верецци. Успех Матильдиной уловки в этом смысле превзошел все ее ожидания.

Он все слушал: мелодия затихла, и стройная фигура Матильды появилась из леса, пробудив Верецци от грез.

Он не сводил с нее глаз — ее очарование и изящество поразили его чувства, ее чувствительность, ее восхищение тем, что нравилось ему, льстило ему. Ее продуманное использование музыки не оставило в нем сомнений, что раз она испытывает те же чувства сама, то понимает и его душу.

Пока все шло так, как хотела Матильда. Ее постоянной целью было тронуть его чувства: если бы ей удалось найти что-нибудь, что заинтересовало бы его, развеяло его меланхолию или если бы она сумела стереть чужой образ из его памяти, то, по ее мысли, он несомненно быстро и добровольно прижал бы ее к груди.

Изображая родство душ с ним во всем — изображая то сродство чувств и мыслей, которое для него было так важно в любви, она не сомневалась, что вскоре добьется своего.

Но сопереживание и единство чувств, как бы они ни были нужны для любви, ибо они усмиряют все бурные страсти, и, наполняя душу трогательной нежностью, постепенно овладевают ею, никоим образом не были созвучны яростным страстям, непобедимым и неутолимым, что кипели в крови Матильды.

Она наслаждалась обществом того, кого она любила, но тихое удовольствие, невозмутимая ясность так и не поселились в ее душе. Его близость, делая ее невосприимчивой ко всему остальному, вызывало в ней почти неуправляемые чувства.

При взгляде на него ее пульс непривычно учащался, грудь вздымалась, и невольно сладострастный пламень вспыхивал в ее очах.

Ее страсти, сдерживаемые в присутствии Верецци, наполняли ее душу все более сильным жаром. Выпестованные уединением и достигшие, возможно, такого накала, какое ничья другая душа не вынесет, они подчас почти сводили ее с ума.

И все же, удивленная собственной выдержкой, она больше не заговаривала о своей страсти с Верецци, четко осознавая необходимость этого.

ГЛАВА X

Наконец пришел день, в который Матильда ожидала возвращения Фердинанда. Фердинанд вернулся точно в срок и сказал Матильде, что Застроцци пока поселился в сельском доме неподалеку отсюда и ждет ее прибытия.

Матильда была очень удивлена тем, что он предпочел ее замку хижину, но, выбросив из головы эту мысль, стала торопливо собираться к нему.

Вскоре она приехала к хижине. Застроцци увидел ее и быстро пошел ей навстречу.

— Ну что, Застроцци? — спросила Матильда.

— О, — сказал тот, — пока все наши планы безуспешны. Джулия жива и окружена богатством и властью, она смеется над нашей местью. Я уже намеревался покончить с ней, когда, повинуясь твоему приказу, был вынужден приехать сюда.

— Увы! — воскликнула Матильда. — Я опасалась, что так и случится. Но, Застроцци, мне очень нужен твой совет, твоя помощь. Давно я уже томлюсь безответной любовью. Часто вспыхивала надежда, и столь же часто мои самые горячие ожидания заканчивались разочарованием.

Глубокий нетерпеливый вздох вырвался из груди Матильды, и, не в силах продолжать, она умолкла.

— Это образ проклятой Джулии, — ответил Застроцци, что запечатлен в его сердце, не дает ему стать твоим. Если бы ты могла стереть его!

— Я уверена, что смогу это сделать, — сказала Матильда. — Дружба, что ныне возникла между нами, быстро перерастет в любовь, и я навсегда буду счастлива. Застроцци, как это сделать? Но прежде чем думать о счастье, мы должны позаботиться о безопасности — мы должны уничтожить Джулию, которая до сих пор всеми способами пытается узнать о судьбе Верецци. Но, поскольку ее защищают власть и богатство, как это возможно сделать? Ни один bravo[6] в Неаполе не посмеет покуситься на ее жизнь, никакие награды не соблазнят самых отъявленных мерзавцев, способных убить не задумываясь, поднять на нее руку, а если мы попытаемся это сделать сами, то нам грозят самые страшные пытки инквизиции и позорная смерть, кроме того, и желание наше не исполнится!

— Не надо так думать, Матильда, — ответил Застроцци. — Не надо думать, что если Джулия богата, то кинжал жаждущего мести, вроде меня, до нее не дотянется; или если она в роскоши живет в Неаполе, то отравленная чаша, приготовленная тобой, отчаявшейся соперницей, не повергнет ее в конвульсиях и не сведет в могилу. Нет, она умрет, и на дыбе нам корчиться не придется.

— О, — перебила его Матильда, — мне все равно, даже если в подземельях инквизиции я буду корчиться под самыми жестокими пытками, мне все равно, если даже я умру на глазах у черни самой позорной и унизительной смертью. Если перед этим ее душа отправится в мир иной, я достигну своей цели. Я испытаю невыразимое и, да, немыслимое наслаждение.

Тем временем наступил вечер, и, поскольку час был уже поздний, Матильда и Застроцци расстались.

Застроцци вернулся в хижину, а Матильда в глубокой задумчивости пошла в замок.

Ветер был прохладен и довольно порывист. Легкие облака быстро неслись по темно-синему небу. Луна, в своем серебристом величии, стояла высоко на востоке и придавала облакам прозрачности, когда они, подобно небесным духам, проносились мимо и постепенно таяли вдали, как видения. Матильда смотрела на это зрелище, и череда смутных мыслей овладевала ее душой. Ее преступления, ее прошлое представали перед ней в ее пораженном ужасом воображении. Пламенная любовь, неодолимая, неукротимая страсть пылала в ее крови. Ее чувства, обморочные от преступного желания, смешались в неутолимом экстазе предвкушения счастья — счастья с примесью неясного недоброго предчувствия.

Так она стояла, скрестив руки на груди, словно созерцая мерцающий небосвод.

Было поздно — обычно она возвращалась раньше, и Верецци вышел встретить ее.

— Что? Ты задумалась, Матильда? — игриво воскликнул он.

При этих словах щеки Матильды мгновенно вспыхнули, но так же быстро побледнели, и она сказала:

— Я любовалась спокойствием вечера, красотой закатного солнца, а потом столь близкие моему духу сумерки заставили меня уйти дальше, чем обычно.

Ничего не подозревающий Верецци не заметил ничего необычного в поведении Матильды, но, заметив, что вечерний воздух холоден, повел ее назад в замок. Матильда всеми способами, всеми уловками пыталась не упустить жертву. Она изображала, что восхищается всем, что ему нравится; она ловила каждое слово Верецци — но долгое время все было напрасно, долго все ее усилия завоевать его любовь были тщетными.

Часто, когда она касалась струн арфы и извлекала из нее чарующие звуки, когда ее почти ангельское лицо склонялось над ней, взгляд Верецци становился восторженным, и, забывая обо всем остальном, он предавался волнующему забвению и в восхищении слушал ее.

Но все ее усилия не смогли изгнать Джулию из его памяти. Он очень привязался к Матильде, он ценил ее, от всего сердца почитал — но не любил.

Так шло время. Часто отчаяние и мысль о том, что Верецци никогда ее не полюбит, наполняли душу Матильды мучительной тревожной болью. Красоты природы, окружавшей замок, больше не привлекали ее. Часто, подхваченная потоком мысли в одиночестве покоев, ее душа уносилась на крыльях ожидания и воображения. Иногда же воображение рисовало перед ней самые страшные картины будущего: ненависть Верецци, то, как он убивает ее, его союз с Джулией — все это тяготило ее разум и доводило ее почти до полного отчаяния, ибо Верецци один заполнял ее мысли; порожденные ее постоянными грезами, самые жуткие предчувствия отравляли цветущую Матильду. Однако порой проблеск здравого смысла озарял ее душу: обманутая видениями нереального блаженства, она обретала новую отвагу и новые надежды на счастье от этого мимолетного луча, ибо, обычно погруженная в мрачные раздумья, она устремляла унылый взгляд долу, хотя порой в ее глазах вспыхивало пламя надежды на удовлетворение ее желания.