Перси Шелли – Застроцци (страница 96)

Матильда всем телом содрогнулась от неодолимых эмоций, поскольку он решительно отвергал ее. Но, утоляя более бурные страсти, поток слез хлынул из ее глаз, и она откинулась на спинку софы, глухо рыдая.

Верецци стал нежнее к ней — он поднял смиренную Матильду и стал ее утешать, ибо понимал, что ее нежность к нему не заслуживала неприязни.

— О, прости, прости меня! — восклицала Матильда, разыгрывая смирение. — Я не знаю, чего я наговорила.

Она резко вышла из гостиной.

У себя в покоях Матильда упала на пол, охваченная слишком мучительными чувствами, чтобы их описывать. Бешеные страсти, сдерживаемые в присутствии Верецци, ныне переполняли ее душу невообразимым ужасом. Потрясенная внезапным и неодолимым напором чувств, она дала волю отчаянию.

— Где же эта хваленая милость Господня, — в безумии восклицала Матильда, — если Он позволяет тварям Своим испытывать такие мучения? Где была мудрость Его, если Он вселяет в наши сердца страсти яростные, безотчетные, как мои, обрекая на погибель наше счастье?

Бешеная гордыня, неразделенная любовь, жгучая месть пировали в ее груди. Месть требовала невинной крови — крови несчастной Джулии.

Ее страсти ныне довели ее до предела отчаяния. В неописуемой агонии разума она колотилась головой о пол, осыпая Джулию тысячами проклятий и клянясь в вечном отмщении.

Наконец, истомленные собственным неистовством, ее бушующие страсти улеглись, и спокойствие овладело ее душой. Она снова подумала о совете Застроцци — была ли она сейчас хладнокровна? Собрана?

Она погрузилась в череду размышлений. Даже для нее самой была необъяснима последовавшая за этим ясность.

ГЛАВА IX

Для Матильды, упорной в осуществлении своего замысла, время тянулось медленно, ибо Верецци с каждым днем чах и в ее встревоженном воображении это предвещало смерть. Время медленно текло и для Верецци, ибо он с нетерпением ждал смерти, поскольку в этом мире для него больше ничего не оставалось, кроме мучений.

Бесполезно будет пересчитывать моменты столкновений чувств в душе Матильды: довольно сказать, что их было много, и с каждым разом они становились все жесточе.

Болезнь Верецци приобрела под конец такое опасное течение, что Матильда в тревоге послала за доктором.

Тот самый приятный доктор, который уже ухаживал за Верецци, отсутствовал, но приехал другой, весьма опытный, который заявил, что здоровье Верецци способен поправить только более теплый климат.

Матильда предложила ему уехать в укромное и живописное поместье, которым она владела в области Венето. Верецци, ожидавшему быстрого конца, было все равно, где умирать, и он согласился. К тому же он не хотел причинять отказом боль такому доброму существу, как Матильда.

Отъезд был назначен на следующее утро.

Настало утро, Верецци уложили в карету, ибо он был чрезвычайно слаб и истощен.

Во время их путешествия Матильда пыталась всеми заботами, всяческим добрым и сочувственным вниманием разогнать меланхолию Верецци, понимая, что, если снять тяжесть с его души, он быстро восстановит здоровье. Но, увы, это было невозможно. Хотя он был благодарен Матильде за внимание, его лицо туманила еще более глубокая меланхолия; более глубокая пустота и апатия вытягивали из него жизнь. Ему совершенно претило все то, что, возможно, сильно интересовало прежде. Чудовищное величие Альп, стремительно низвергающиеся водопады, пенившиеся у них под ногами, перестали вызывать в нем прежнее чувство благоговения. Высокие сосновые рощи не вызывали новой меланхолии, цветущие долины Пьемонта или аромат апельсиновых рощ не веселили его застывшей души.

Они ехали вперед и вскоре въехали на территорию Венеции, где в мрачном удаленном уголке стоял замок ди Лаурентини.

Он находился в глухом лесу, вокруг которого дерзко возносили к небесам свои скалистые вершины горы.

Эти горы были наполовину скрыты древними соснами и платанами, чьи могучие ветви тянулись ввысь, а над ними виднелись голые гранитные скалы, на которых порой можно было увидеть гигантские и уродливые стволы обожженных молнией лиственниц.

В центре амфитеатра, образованного этими горами, стоял окруженный лесами Кастелла ди Лаурентини, чьи серые башни и дряхлые зубчатые стены возвышались над гигантами леса.

В это мрачное поместье и привезла Верецци Матильда. Единственное чувство, которое он ощутил, было удивление от того, что он еще влачит существование. Когда он вошел в замок, поддерживаемый Матильдой и слугой, душа Матильды, которой владела только одна мысль, истерзанная собственными неутолимыми страстями, не ощутила того возвышенного, спокойного и ровного восторга, который испытывают лишь невинные, возвращаясь в то место, где они провели свои детские годы.

Нет, она не почувствовала этого. Единственным приятным ощущением от возвращения в уединенный замок была надежда, что вдали от мира и его бурь ей не придется так часто отвлекаться от осуществления своего безумного плана,

Хотя меланхолия Верецци, как ей показалось, усилилась во время поездки, а не успокоилась, здоровье его заметно улучшилось от перемены климата и пейзажа, который временами на миг облегчал его глубокое горе; но стоило им увидеть другое место, как снова погруженный в одиночество и терзаемый воспоминаниями Верецци возвращался мыслями к своей потерянной, по-прежнему обожаемой Джулии. Он постоянно думал о ней, невольно заговаривал о ней и своими экзальтированными восклицаниями почти довел Матильду до отчаяния.

Так прошло несколько дней. Страсти Матильды, утихшие от времени, перемены пейзажа и поспешности путешествия и утратившие свою остроту, теперь, как прорвавший плотину поток, безудержно вырвались наружу.

Раз вечером, обезумев от нежных заверений Верецци в вечной верности памяти Джулии, она чуть не повредилась рассудком.

Пламень ее мятежной души, растревоженной враждующими чувствами, полыхал в ее глазах. Не в силах скрыть чрезвычайную силу своих чувств, в порыве безнадежной любви она выбежала из комнаты, где оставила Верецци, и в одиночестве ушла в лес, чтобы успокоиться и измыслить какой-нибудь более изощренный план мести, поскольку в присутствии Верецци она едва осмеливалась думать.

Ее взбешенная душа полыхала жгучей жаждой мести. Она зашла в глушь и, зная, что за ней не следят, дала волю чувствам.

— О, Джулия, ненавистная Джулия! Слов не хватит, чтобы описать мою ненависть к тебе. Это ты уничтожила Верецци! Твой проклятый образ, поселившийся в его сердце, навеки сгубил мое счастье! Но прежде чем я умру, я вкушу сладость мести — о, изысканной мести! — Она умолкла, подумала о сжигавшей ее страсти. — Возможно, не менее жестокая страсть заставила Джулию соперничать со мной, — сказала она. И снова мысль о болезни Верецци, возможно и о смерти, возмутила ее душу. Жалость, преследуемая местью и безответной любовью, бежала. — Я сказала, что жалею тебя? Мерзкая Джулия, мои слова вовсе не говорили о моих чувствах! Нет-нет, тебе не скрыться от меня. Жалеть тебя?

Снова погрузившись в мучительные размышления, она забыла о времени, пока не увидела, подняв взгляд, что землю быстро окутывают ночные тени. Вечер был тих и ясен, высокие сосны тихо качались на вечернем ветерке и печально вздыхали. Далеко на западе слабо замерцала вечерняя звезда. Пейзаж был торжественно спокоен, но не было покоя в душе Матильды. Казалось, в дуновении южного ветра слышится тихая печальная музыка. Матильда прислушалась — это монашки в монастыре пели вечную память ушедшей своей сестре.

— Наверное, она ушла на небеса! — воскликнула Матильда, и ее грешная душа содрогнулась. Череда ужасных, мучительных мыслей тяготила ее душу, и, не в силах вынести остроты чувств, она торопливо вернулась в замок.

Так текло время для Матильды, отмеряемое лишь переменой приступов страстей, обуревавших ее. Разум ее, взбудораженный неудачей ее замыслов, был в смятении, и ее настроение, некогда столь легкое и жизнерадостное, теперь стало угнетенным от краха надежд.

«Что мне делать дальше? — спрашивала в душе Матильда. — Ах, не знаю».

Внезапно она вздрогнула — ей пришла в голову мысль о Застроцци.

— О, я совсем о нем забыла, — воскликнула Матильда, и душу ее снова осветил луч надежды. — Но он в Неаполе, и я не сразу смогу увидеться с ним. О, Застроцци, если бы ты был здесь!

Она не сразу собралась с духом, охваченная смятением, и лишь потом призвала Фердинанда, на чью верность она осмеливалась положиться, и велела ему поспешить в Неаполь с письмом к Застроцци.

Тем временем здоровье Верецци, как и предсказывал врач, настолько улучшилось от теплого климата и чистого воздуха Кастелла ди Лаурентини, что, хотя он был очень слаб и худ, он смог в хорошую погоду в спокойный летний вечер выйти на прогулку в сопровождении Матильды.

В мрачном одиночестве, где кроме случайных и нечастых посещений духовника ее отца, ничто не нарушало однообразное течение их жизни, Верецци стал для Матильды всем — она постоянно о нем думала. Ночью, во сне, он представал в ее воспаленном воображении. Она беспокоилась, когда его не было, и ее душа, сотрясаемая постоянными приступами сжигавших ее страстей, была сценой невыразимого буйства исступленной и безумной любви.

У нее был изысканный музыкальный вкус, небесный нежный голос, и она искусно извлекала из арфы трогательные мелодии, погружавшие разум в меланхолическое наслаждение.