Перси Шелли – Застроцци (страница 95)

Холодно и собранно говорил Застроцци: он раскрывал свои чувства с видом того, кто полностью уверен в излагаемой им доктрине, уверенность в которой развеивается неуловимым доказательством.

Пока он так говорил, Матильда молчала. «Застроцци наверняка умеет убеждать, он должен быть уверен в истинности своих обоснований», — думала Матильда, жадно глядя ему в лицо. Неизменное выражение твердости и убежденности не сходило с него.

— Ах, — сказала Матильда, — Застроцци, ты льешь бальзам мне на душу, я не знала твоих истинных чувств по этому вопросу; но отвечай мне: ты правда уверен, что душа умирает вместе с телом, или, если нет, то, когда эта бренная плоть становится землей, куда исчезает душа, ныне приводящая его в движение? Может, она влачит свое существование в скучной апатии или среди долгих мук?

— Матильда, — ответил Застроцци, — не думай так. Лучше предположи, что по свойственной ей способности тратить энергию эта душа должна жить вечно, что ни случайности, ни внезапные события не могут повлиять на ее счастье, но, отважно стремясь вырваться с наезженного пути, будучи еще связанной цепями смертности, она достигнет в будущем своем состоянии высших возможностей.

— Но религия! О...

—Я думал, у тебя отважная душа, — ответил Застроцци. — Я думал, у тебя высокий разум. Неужели я ошибся в оценке твоего характера? Не отступай, Матильда, перед этими лживыми, глупыми и вульгарными предрассудками. Пока же прощай!

С этими словами Застроцци ушел.

Так, искусным призывом к ее чувствам удалось ему угасить слабую искорку веры, что еще теплилась в груди Матильды.

И в той же мере, как угасала ее вера во Всемогущего и, соответственно, в надежду на вечное спасение, росла ее жгучая и неутолимая страсть к Верецци, и бред преступной любви заполонил ее душу.

«Назову ли я его своим навеки? — спрашивала в душе Матильда. — Будет ли вечно сжигать меня та страсть, что нынче овладела моей душой? Ах! Я знаю, что так будет, и, освободившись от бренного тела, моя душа улетит, но ее пылкие необузданные страсти никуда не исчезнут; и в единстве наших душ она вкусит небесные восторги».

Буйное и сумбурное волнение охватило ее душу: некоторое время она стояла, погруженная в размышления. Взволнованная чувствами своей души, она дрожала всем телом — она думала о чувствах Застроцци, она почти содрогалась от воспоминаний, но холодная и собранная манера, в которой он их излагал, убедила ее. Она подумала над его советом и, укрепившись духом, подавив все эмоции, обрела ту холодность, что была ей необходима для достижения цели.

Не думая более ни о чем и живя лишь для Верецци, Матильда изобразила на лице спокойную безмятежность. Она даже успокоилась душой, заставив ее обуздать свои чувства, и страсти, недавно обуревавшие ее, улеглись.

Она снова поднялась в комнату Верецци. Ее терзали смутные опасения, что он прознал о ее замыслах: но его почти кротко светящиеся глаза убедили ее, что те жуткие обвинения, которыми он осыпал ее, были всего лишь результатом временного помешательства.

— Ах, Матильда! — воскликнул Верецци. — Где ты была?

Душа Матильды, чуткая как к надежде, так и к отчаянию, мгновенно исполнилась радости, но его жестокая ненависть и безнадежная любовь снова впились ей в грудь, когда он воскликнул в искренней муке:

— О Джулия, моя утраченная Джулия! Матильда, — сказал он, — друг мой, прощай. Я чувствую, что умираю, но я счастлив, о, я полон восторга от мысли, что скоро увижу мою Джулию. Матильда, — тише добавил он, — прощай навеки.

Не в силах сдержать чувств, порожденных одной мыслью о смерти Верецци, Матильда хотя и знала, что ход лечения его помешательства благоприятен, содрогнулась — жестокая ненависть, даже более злобная, чем прежде, распалила ее душу против Джулии, ибо слова Верецци о ней, выслушанные с видом нежной кротости, довели ее душу до предела безудержной ненависти. Ее грудь бурно вздымалась, темные глаза красноречиво говорили о яростных страстях ее души. Однако, помня, что надо сдерживать чувства, она подперла голову рукой, и, когда она ответила Верецци, спокойствие и печаль озаряли ее лицо. Она уговаривала его в самых нежных, самых утешительных выражениях взять себя в руки и, хотя Джулия ушла навсегда, вспомнить, что она сама — одна из многих, тот добрый друг, который поможет сделать груз его жизни менее тяжким.

— О, Матильда! — воскликнул Верецци. — Не говори мне об утешении, не говори о счастье — все, что составляло мое счастье, все, что было моим утешением, все, на что я взирал с восторженным предвкушением радости, — все исчезло, исчезло навеки.

Неусыпно Матильда ухаживала за Верецци, сидя у его ложа. Трогательная нежность его голоса, печаль, привлекательное выражение лица — все это лишь подливало масла в пожиравшее ее пламя: ее душой владела одна лишь мысль. Все посторонние страсти были усмирены и брошены на достижение ее самой заветной цели. Кажущееся спокойствие овладело ее разумом — не то, которое проистекает из осознанной невинности и скромных радостей, но то, которое усмиряет все бурные чувства лишь на время. Когда человек утвердился в достижении цели, страсти лишь берут паузу, чтобы потом вырваться с еще более неуемным буйством. В это время крепкий организм Верецци преодолел пагубность его болезни, вернувшиеся силы снова укрепили его нервы, и он смог спуститься в гостиную.

Жестокое горе Верецци превратилось в глубокую и укоренившуюся меланхолию. Теперь он мог говорить о Джулии — это стало постоянной темой его разговоров. Он говорил о ее добродетелях, ее ангельских чертах, ее чуткости и своими горячими клятвами в вечной своей верности ее памяти невольно доводил Матильду до отчаяния. Раз он спросил у Матильды, как она умерла, поскольку в тот день, когда весть о ее смерти поразила его разум, он не дождался подробностей, сам факт поверг его в безумие.

Матильда испугалась вопроса, но изобретательность заменила заранее подготовленную историю.

— О, друг мой! — нежно сказала она. — С неохотой поведаю я тебе о том, как она умерла. Неразделенная любовь, словно червь, подточила несчастную Джулию. Бесполезны были все усилия разыскать тебя, пока она в конце концов не решила, что ты навсегда бросил ее. Глубокая печаль постепенно обессилила ее и ласково свела в могилу — она пала в объятия смерти без единого стона.

— И скоро я последую за ней, — воскликнул Верецци, когда душу его пронзил жесточайший укол боли и тоски. — Я — причина ее смерти, смерти той, чья жизнь мне намного дороже моей собственной. Но ныне все кончено, мои надежды на счастье в этом мире развеялись навсегда.

При этих словах судорожный вздох вырвался из его груди, и слезы молча покатились по его щекам. Некоторое время Матильда напрасно пыталась успокоить его, пока, наконец, смягчившись от времени и побежденная воспоминаниями, его тяжелая горькая печаль не превратилась в неизбывную меланхолию.

Матильда неустанно ухаживала за ним, угадывая каждое его желание: она, догадавшись, что одиночество может быть для него губительным, часто посещала с ним вечеринки и игривостью пыталась разогнать его уныние, но, если настроение Верецци и поднималось в веселой компании, в одиночестве им овладевали еще более глубокая меланхолия, более горькие сожаления, поскольку он позволил себе на мгновение отвлечься от воспоминаний о своей Джулии. Он испытывал тонкое, нежное, экстатическое чувство сожаления, когда воспоминания рисовали ему благословенное, давно минувшее время, когда в обществе своего кумира он думал, что всегда будет наслаждаться сладостными, спокойными удовольствиями в обществе родственной души. Он часто теперь развлекался, вызывая при помощи карандаша из памяти те места, которые в обществе Джулии меркли, но теперь были освящены ее памятью, ибо он всегда связывал мысли о Джулии с теми местами, которыми она так часто восхищалась и где вместе с ней они так часто бродили.

Тем временем Матильда, твердая в своем стремлении, неустанно шла к цели: она успокоила свой разум, и, хотя порой ею овладевали чувства нечеловеческой силы, в присутствии Верецци ее поведение характеризовалось непоколебимым спокойствием, прекрасно разыгранными чуткостью и печальной нежностью. Горе, меланхолия и ровное, спокойное уныние, казалось, одолевали все самые яростные чувства, когда она говорила с Верецци о его погибшей Джулии. Но хотя и подавленные на время, месть, ненависть и пожар неразделенной любви выжигали ее душу.

Часто, когда она возвращалась от Верецци после того, как он с привычной нежностью говорил при ней о Джулии и клялся в вечной верности ее памяти, душу Матильды терзало чернейшее отчаяние.

Как-то раз говоря с ним о Джулии, она осмелилась намекнуть, пусть и косвенно, на свою собственную верную и горячую привязанность.

— Ты думаешь, — ответил Верецци, — что из-за того, что душа моей возлюбленной Джулии более не облачена в земную плоть, я стал менее предан ей? Нет-нет! Я принадлежал ей, я принадлежу ей и вечно буду ей принадлежать. И когда моя душа, сбросив одеяние смертной плоти, отойдет в мир иной, даже среди вселенской гибели природы она, влекомая сродством чувств, будет искать безупречную душу моей обожаемой Джулии. О, Матильда! Твое внимание, твоя доброта — все это вызывает мою самую горячую благодарность, твои добродетели я ценю всей душой, но, преданный памяти Джулии, я не смогу полюбить никого, кроме нее.