Перси Шелли – Застроцци (страница 94)

Бессильное тело Верецци снова опустилось на постель, — но глаза его были по-прежнему открыты и устремлены в пустоту: казалось, он старается разобраться в сумятице мыслей, что довлели над его мозгом.

Матильда отдернула занавесь, но, встретившись взглядом с доктором, поняла по его взгляду, что ей следует оставаться там, где и прежде.

Когда она перебирала события этого дня, ее сердце наполнялось смятенными, но приятыми чувствами. Она предполагала, что если Верецци оправится, в чем она уже мало сомневалась, то она легко сумеет изгнать из его сердца детскую влюбленность, которая владела им раньше; сможет убедить его в том, что глупо считать, что первая любовь длится вечно; и, неустанно и усердно ублажая его, сумеет наконец мягким, спокойным вниманием и притворной чуткостью завоевать приязнь человека, к которому так долго и пламенно стремилось ее сердце.

Утешая себя этими мыслями и желая услышать из уст доктора более четкое подтверждение того, что Верецци в безопасности, чем показывал его взгляд, Матильда встала впервые с начала его болезни и, невидимая для Верецци, приблизилась к доктору.

— Следуйте за мной в гостиную, сказала Матильда.

Доктор повиновался, и его горячие заверения, что Верецци вне опасности и скоро выздоровеет, укрепили колеблющуюся надежду Матильды.

— Но, — добавил доктор, — хотя мой пациент выздоровеет, если его разум будет спокоен, я не могу отвечать за его выздоровление, если он будет вас видеть, поскольку его расстройство, будучи полностью умственным, может усилиться...

Доктор сделал паузу и оставил Матильде заканчивать предложение, поскольку был он человеком проницательным и здравомыслящим и догадывался, что некоторые внезапные и бурные эмоции, причиной коих она была, вызвали болезнь его пациента. Эта догадка переросла в уверенность, когда он увидел, как смертельно побледнела Матильда.

— Разве мне нельзя присматривать за ним? Ухаживать за ним? — взмолилась Матильда.

— Нет, — ответил доктор. — Поскольку он сейчас очень слаб, один ваш вид может вызвать немедленное расстройство.

Матильда вздрогнула в ужасе от одной этой мысли и пообещала слушаться его приказов.

Наступило утро. Матильда встала с бессонного ложа и неуверенно пошла к покоям Верецци.

Она остановилась у двери и прислушалась. Сердце ее бешено колотилось, когда она слушала дыхание Верецци — каждый звук, исходивший от него, пугал ее. Наконец она медленно открыла дверь и, хотя она и соблюдала указания доктора не попадаться на глаза Верецци, не могла себе отказать в удовольствии посмотреть на него и нашла себе какое-то дело в его комнате.

Она слышала, как Верецци вполне разумно задает вопросы сиделке, но он явно не понимал, где он находится, и не знал, что привело его в такое состояние.

Наконец он погрузился в глубокий сон, и Матильда осмелилась посмотреть на него: лихорадочный румянец ушел с его щек, а синева губ сменилась ярко-красным. Она жадно рассматривала его.

Неземная, хотя и слабая, улыбка появилась на его лице, рука его чуть шевельнулась.

Матильда, опасаясь, что он проснется, снова спряталась. Она ошиблась: глянув на его снова, она увидела, что он все еще спит.

Она по-прежнему смотрела на его лицо. Сновидения его сменились другими, ибо из-под век его потекли слезы и тяжелый вздох вырвался из груди.

Так прошло несколько дней. Матильда с самым горячим усердием ухаживала за лежавшим без сознания Верецци.

Доктор заявил, что разум его пациента еще слишком слаб, чтобы позволить ему видеть Матильду, но он идет на поправку.

Раз вечером она сидела у его ложа и, глядя на черты спящего Верецци, вдруг ощутила, как непривычная нежность охватила ее душу — неуловимое и смятенное чувство забурлило в ее груди. Все ее тело дрожало от сладостного восторга, и, схватив руку, неподвижно лежавшую рядом с ней, она покрыла ее тысячью горячих поцелуев.

— Ах, Джулия, Джулия, ты ли это? — воскликнул Верецци, приподнявшись всем измученным телом, но, увидев свою ошибку, упал назад и потерял сознание.

Матильда поскорее принесла укрепляющее средство, и вскоре ей удалось вернуть к жизни мимолетные чувства Верецци.

ГЛАВА VIII

Ты на желанья смел,

На дело — нет. Иль ты бы согласился

Носить венец — красу и славу жизни —

И труса сознавать в себе?..

Любовь есть небо,

Небо есть любовь.

Душа Верецци исполнилась непреодолимого отвращения, когда, оправившись, он увидел себя в объятиях Матильды. Все его тело дрожало от холодного ужаса, и он едва не падал в обморок. Он не сводил взгляда с ее лица — их глаза встретились — и увидел в ее очах горячий пламень, смешанный с трогательной нежностью.

Торопливо и почти неразборчиво он укорял Матильду в неверности, низости и даже убийстве. Румянец на щеках Матильды сменился смертельной бледностью. Живость, сверкавшая в ее взгляде, уступила место смятению и дурному предчувствию, когда в полубреду Верецци выкрикивал обвинения, которых сам не понимал, ибо его разум, расстроенный мыслью о смерти Джулии, тонул в смятении ужаса.

Матильда была вынуждена изображать чувства. Нарочитая безмятежность осеняла ее черты, когда сочувственным и нежным голосом она упрашивала его успокоиться, и, дав ему успокоительное, покинула его.

Она спустилась в гостиную.

— Ах! Он по-прежнему презирает меня! Даже ненавидит! — простонала Матильда. — Какая-то непреодолимая антипатия, боюсь, ожесточила его душу против меня, хотя моя любовь к нему так горяча! Ах, как я жалка, как несчастна! Мои самые заветные надежды обречены, мои ярчайшие мечты поблекли!

Снедаемая как муками безнадежности, так и иллюзиями надежды, Матильда, теперь охваченная отчаянием, нетерпеливо расхаживала по гостиной.

Ее разум опаляла еще более жгучая ненависть к Джулии, когда она вспоминала нежные слова Верецци. Однако она решила, что если Верецци не будет принадлежать ей, то и Джулии он не достанется.

В этот момент вошел Застроцци.

Разговор зашел о Верецци.

— Как мне завоевать его любовь, Застроцци? — восклицала Матильда. — О! Я снова прибегну ко всем нежным уловкам, буду ухаживать за ним денно и нощно и своим непрестанным вниманием попытаюсь смягчить его каменное сердце. Но, увы! Ведь только что он очнулся в моих объятиях в ужасе и с горячностью обвинял меня в измене — в убийстве! Как я могла бы изменить Верецци! Мое сердце, сгорающее в жестоком огне, говорит, что — нет, а убийство...

Матильда замолчала.

— Ах, если бы ты могла сказать, что ты в этом виновна или хотя бы причастна! — воскликнул Застроцци, яростно сверкая глазами от разочарования. — Если бы сердце Джулии Стробаццо дымилось на моем кинжале!

— Я с радостью бы присоединилась к твоему пожеланию, добрый, мой Застроцци, — ответила Матильда, — но, увы! К чему эти желания, к чему бесполезные клятвы мести, если Джулия все еще жива? Еще жива, возможно, и снова завладеет Верецци, и прижмет его навеки к своей груди, и, возможно — о, ужас!..

Доведенная до безумия картиной, которую рисовало ее воображение, Матильда осеклась.

Ее грудь вздымалась от частого сердцебиения, и, когда она говорила об успехе своей соперницы, ее мятущаяся душа была видна в ее сверкающих глазах.

Тем временем Застроцци стоял в задумчивости, едва замечая терзания Матильды, и ожидал, когда она закончит.

Он попросил ее успокоиться, чтобы такими сильными страстями не лишить себя сил для достижения ее самой желанной цели.

— Ты твердо решилась? — спросил Застроцци.

— Да!

— Решилась? Не снедает ли среди прочих чувств твою душу страх?

— Нет-нет! Это сердце не знает страха, эта душа не умеет отступать, — горячо вскричала Матильда.

— Тогда будь хладнокровна и держи себя в руках, — ответил Застроцци, — и ты достигнешь цели.

Хотя в этих словах было мало обнадеживающего, все же чувствительная душа Матильды при этих словах затрепетала от предчувствия радости.

— Мой завет, — сказал Застроцци, — всю жизнь был таков: где бы я ни был, какие бы страсти ни потрясали меня до глубины души, я по крайней мере кажусь собранным. Как правило, я таков и есть; ибо, поскольку я не подвержен обычным чувствам, никакая случайность не тревожит меня, моя душа закалена для более интересных испытаний. Мой дух горяч и порывист, как и твой; но знакомство с миром заставило меня скрывать его, хотя он продолжает гореть у меня в груди. Поверь мне, я далек от того, чтобы отговаривать тебя от достижения твоей цели, нет. Любое стремление, предпринятое с жаром и выполняемое с упорством, должно увенчаться успехом. Любовь стоит любого риска — некогда я знал ее, но месть пожрала все остальные чувства в душе моей, и жив я лишь благодаря мести. Но даже если бы я желал отговорить тебя от того, к чему стремится твое сердце, я не стал бы утверждать, что не стоит пытаться, ибо все, что дает удовольствие, — правильно и созвучно с чувством достоинства человека, который создан для единственной цели — быть счастливым, иначе зачем нам даны страсти? Зачем те чувства, что волнуют мою грудь и сводят меня с ума, даны нам природой? Что же до смутных надежд на будущее, то почему мы должны лишать себя его удовольствий, даже купленных тем, что обманутое большинство зовет аморальностью?

Так запутанно обосновывал свои принципы Застроцци. Его душа, закосневшая от преступлений, могла иметь лишь смутное понятие о вечном блаженстве, ибо насколько человеческая природа удаляется от добродетели, настолько она отдаляется и от способности ясно мыслить о чудесных деяниях и таинственных путях Провидения.