Перси Шелли – Застроцци (страница 92)

Как-то раз тихим вечером Матильда и Верецци сидели в малой гостиной, выходившей к сверкающему Дунаю. Верецци слушал со всем восторгом молчаливого экстаза любимую тихую арию, которую напевала Матильда, когда громкий стук в двери встревожил их. Вошел слуга и сказал Матильде, что какой-то незнакомец желает говорить с ней по некоему особому делу.

— О! — воскликнула Матильда. — Я не могу принять его сейчас, пусть подождет.

Но незнакомец был нетерпелив, и отделаться от него было невозможно.

— Ну так впусти его, — сказала Матильда.

Слуга поспешил исполнить ее приказ.

Верецци встал было, чтобы покинуть комнату.

— Нет, — воскликнула Матильда, — сиди, я вскоре отпущу его, кроме того, у меня нет от тебя секретов.

Верецци сел.

Большие двустворчатые двери в коридор распахнулись.

Верецци увидел, как Матильда напряженно всматривается и бледнеет.

Он не видел, что ее испугало, поскольку сидел на софе в другом конце гостиной.

Внезапно она вскочила, все ее тело словно передернулось от волнения, и она бросилась к дверям.

Верецци услышал ее возбужденный крик.

— Прочь! Прочь! Завтра утром!

Матильда вернулась, снова села за арфу, которую оставила, и попыталась взять себя в руки, но тщетно — она была слишком взволнована.

Ее голос, когда она попыталась запеть снова, отказал ей, и ее влажные руки, скользя по струнам арфы, страшно дрожали.

— Матильда, — участливо сказал Верецци, — что тебя встревожило? Поведай мне свои печали, и я, если смогу, утолю их.

— О нет, — сказала Матильда, изображая беспечность, — ничего не случилось. Я даже сама не понимаю, с чего это я так взволновалась.

Верецци сделал вид, что поверил ей, и изобразил спокойствие, которого не ощущал. Разговор сменил направление, и лицо Матильды приняло обычное выражение. Наконец поздний час заставил их расстаться.

Чем больше Верецци размышлял о вечернем происшествии, тем сильнее он, сам не понимая почему, убеждался в душе, что волнение Матильды вызвано какой-то важной причиной. Он знал, что ее разум способен справиться с обычной ситуацией и случайностью, которая могла бы потревожить ее душу. Кроме того, эти слова: «Прочь! Прочь! Завтра утром!» Хотя он сумел скрыть свои настоящие чувства и сделал вид, что оставил эту тему, он решил наутро пристально проследить за поведением Матильды и в особенности узнать, что случится завтра утром. Неопределенное предчувствие какого-то ужасного события переполняло душу Верецци. Это вызвало долгую череду воспоминаний — он не мог забыть счастливых часов, проведенных вместе с Джулией, ее привлекательной мягкости, ее ангельского лица. Все это угнетало его истомленное сердце.

И все равно он ощущал, что его душа непреодолимо тянется к Матильде — ее любовь льстила его тщеславию, и, хотя он не мог ощущать взаимного влечения к ней, все же ее доброта, с которой она спасла его из его недавнего жалкого положения, ее изменившееся отношение к нему, ее неустанные попытки всячески угодить ему, развеселить его, вызывали в нем самую теплую, самую искреннюю благодарность.

Настало утро. Верецци поднялся с бессонного ложа и спустился в гостиную, где и нашел Матильду.

Он пытался вести себя как обычно, но усилия его были тщетны, ибо на его лице явственно читались настороженность и внимательность.

Матильда все поняла и смущенно прятала глаза от его испытующего взгляда.

Завтрак прошел в молчании.

— Извини, мне надо удалиться на пару часов, — запинаясь, сказала Матильда. — Мне надо разобраться со счетами вместе с моим дворецким, — и она покинула комнату.

Теперь у Верецци не оставалось сомнений, что тот незнакомец, который вчера так встревожил Матильду, вернулся закончить свое дело.

Он пошел было следом за ней к дверям — и остановился.

«Какое я имею право совать нос в чужие тайны? — подумал Верецци. — Кроме того, дело, которое есть у того человека к Матильде, никоим образом не может касаться меня».

Однако неутолимое любопытство заставило его стремиться распутать дело, показавшееся ему столь таинственным. Он старался заставить себя поверить, что все было так, как она утверждает; он постарался взять себя в руки и принялся читать книгу, но глаза его не воспринимали текста.

Трижды он медлил, трижды он закрывал дверь в комнату, пока, наконец, сам того не сознавая, не пошел искать Матильду.

Он невольно шел по коридору. Он встретил какого-то слугу и спросил, где Матильда.

— В большой гостиной, — ответили ему.

Нетвердым шагом он направился туда. Двустворчатые двери были открыты. Он увидел в дальнем конце залы Матильду и какого-то незнакомца.

Фигура незнакомца, высокая и статная, еще сильнее поражала воображение рядом с изящно сложенной Матильдой, опиравшейся на мраморный столик. То, как она жестикулировала при разговоре с ним, выдавало горячее нетерпение и глубокий интерес.

С такого расстояния Верецци не мог расслышать их разговора, но порой тихий шепот долетал до его слуха, и он понял, что, о чем бы они ни говорили, предмет разговора равно важен для обоих.

Некоторое время со смешанным любопытством и удивлением он рассматривал их, пытаясь разобрать смутные звуки их приглушенных голосов, разносившиеся в огромном сводчатом зале, но ни одного разборчивого слова не достигло его ушей.

Наконец Матильда взяла незнакомца за руку, прижала к губам порывистым страстным движением и повела его к противоположной двери гостиной.

Внезапно, выходя из дверей, незнакомец всего лишь на мгновение обернулся, этого было достаточно, чтобы по огненному взгляду Верецци сумел опознать того, кто поклялся быть ему вечным врагом в домике на пустошах.

Едва осознавая, где он находится и чему верить, Верецци несколько мгновений стоял в оцепенении, не способный справиться со смятением мыслей, нахлынувших на него и наполнивших его пораженное ужасом воображение. Он не знал, чему верить: что это за призрак в образе Застроцци предстал его воспаленному взгляду? Неужели это и правда Застроцци? Неужели его самый мстительный, самый заклятый враг столь любим, столь одарен доверием этой вероломной Матильды?

Несколько мгновений он стоял в сомнении, не зная, что делать. То он хотел обвинить Матильду в предательстве и низости и разрушить ее коварство; но в конце концов решив, что будет уместнее скрыть и подавить свои чувства, он вернулся в малую гостиную и уселся там как ни в чем не бывало за незаконченный рисунок.

Кроме того, Матильда могла быть и ни при чем, ее могли обмануть. И хотя тут мог затеваться некий замысел, низкий и погибельный для него, она могла быть просто обманутой жертвой, а не сообщницей Застроцци. Мысль о ее невиновности успокоила его, ибо он в душе хотел загладить собственную несправедливость в отношении нее, и, хотя он не мог отмести эти отвратительные мысли, изгнать то необъяснимое отвращение, которое часто невольно испытывал к ней в душе, хотел преодолеть то, что считал лишь игрой воображения, и воздать должное ее добродетелям.

Пока эти смятенные и бессвязные мысли клубились в голове Верецци, в гостиную вернулась Матильда.

На ее лице читалось сильнейшее возбуждение, и взгляд ее темных непроницаемых глаз был полон невнятного смысла, когда она торопливо задала Верецци какой-то пустячный вопрос и упала в кресло рядом с ним.

— Верецци! — воскликнула Матильда после мучительной для обоих паузы. — Верецци, мне очень тяжело быть недоброй вестницей, и я охотно скрыла бы от тебя страшную правду, но она может дойти до тебя, неподготовленного, и другим путем. Я должна поведать нечто ужасное, губительное. Ты готов выслушать меня?

Карандаш выпал из обмякших пальцев Верецци. Он схватил руку Матильды и, почти не выговаривая слов от ужаса, попросил ее объяснить эти пугающие загадочные слова.

— О, моя подруга, моя сестра! — воскликнула Матильда, когда притворные слезы заструились по ее щекам. — О, она...

— Что?! Что?! — перебил ее Верецци, когда мысль о том, что что-то случилось с его обожаемой Джулией, поразила его обезумевший разум с десятикратной силой, ибо Матильда часто заявляла, что раз она не может стать его женой, то охотно станет ему другом и даже называла Джулию своей сестрой.

— О! — Матильда закрыла лицо руками. — Джулия... Джулия... та, которую ты так любил... мертва.

Не в силах уберечь свои бренные силы от внезапного леденящего ужаса, охватившего его, Верецци покачнулся вперед и, теряя сознание, упал к ногам Матильды.

Некоторое время все усилия привести его в чувство были тщетны. Все лекарства долгое время не приносили пользы. Наконец губы его приоткрылись, он как будто начал дышать легче, пошевелился и открыл глаза.

ГЛАВА VII

Его голова лежала на груди Матильды. Он яростно вскочил, словно ужаленный скорпионом, и упал на пол. Глаза его страшно выкатились, словно хотели выскочить из глазниц.

— Она мертва? Джулия мертва? — почти неразборчиво восклицал Верецци. — Ах, Матильда! Так это ты ее убила? Это твоя ревнивая рука свела ее до срока в могилу? Ах, Матильда, Матильда! Скажи, что она жива! Увы! Зачем мне жизнь без Джулии? Мир стал пустыней!

Каждое слово несчастного Верецци, словно кинжал, вонзалось в грудь взволнованной Матильды.

Снова пораженный остротой переживаний, он опустился на пол и в страшных судорогах лишился чувств.

Матильда снова подняла его, снова положила его горящую голову себе на грудь. И снова, придя в себя, Верецци, осознав свое положение и охваченный болью, погрузился в забытье.