Перси Шелли – Застроцци (страница 6)

Пребывание в Риме было омрачено в июне самым тяжким горем последних лет жизни Шелли. 7 июня умер его любимый сын Вильям. Отец не отходил от него в течение шестидесяти часов агонии. Маленькое тело было погребено на английском кладбище около Porta San Paolo. Тоска Мэри не знала границ. Ей казалось, что все счастье ее погибло навсегда. Для того чтобы она могла пользоваться обществом мистрис Джисборн, они наняли на три месяца виллу Вальсовано, неподалеку от Ливорно. Здесь, на стеклянной террасе на верху дома, Шелли занимался, размышлял и купался в лучах летнего солнца. Трагедия «Ченчи», начатая в Риме и прерванная смертью сына, теперь быстро подвигалась вперед. Описание тиранической власти в лице графа и мученической силы в Беатриче, рожденной для ласки и любви, удивительно согласовались с гением Шелли. По существу человечная и реальная, драма развивается между идеальными страстями. Ужас облагораживается здесь красотой, как Шелли сам говорил это в своих стансах, внушенных «Медузой» Леонардо да Винчи. Небольшое издание этой трагедии было напечатано в Ливорно и послано в Англию на продажу, к Олльеру.

Но творчество шеллиевского чудесного года (annus mirabllis), 1819-го, еще не закончилось. Во Флоренции, куда он переехал в октябре после летнего пребывания в Ливорно, он писал заметки о скульптурных произведениях и картинных галереях. И в то же время он не забывал Англии и ее общественных и политических нужд. В своем неоконченном «Философском взгляде» на реформу он пытается исследовать причины бедствий английского народа и предлагает принять надлежащие меры. Весть о так называемой «манчестерской резне» глубоко взволновала Шелли и побудила его написать его замечательный «Маскарад анархии», в котором он увещевает своих соотечественников обратиться на путь мира и здравомыслия — единственный путь, ведущий к свободе. В своей фантастической сатире «Питер Белл Третий» он рисует Вордсворта, сделавшегося тори, как пример гения, поддавшегося притупляющему влиянию «света». Эта поэма представляет из себя образец, не совсем удачный, обращения Шелли к элементу гротескного и юмористики. Его великая «Песнь к Западному Ветру», в которой лирическая ширь сливается воедино с силой лиризма, непревзойденной еще в английской поэзии, была задумана и частью даже написана в лесу, обрамляющем Арно, в один из дней, когда осенний ветер собирал туманы и дождевые тучи. Но в воображении Шелли этот дикий осенний ветер становится предвестником весны. И наконец, в часы, когда он чувствовал себя неспособным творить, он излагал изящными английскими стихами драму Еврипида «Циклопы». Конечно, ни один поэт не одарил английскую поэзию столь богатыми дарами в течение одного только года, как это сделал Шелли в 1819 году.

12 ноября во Флоренции у него родился сын Перси Флоренс, которому суждено было пережить своего отца и быть утешением своей матери в ее горе.

Когда стала надвигаться зима, Шелли, страдавший от суровости климата, решил переехать в Пизу, где воздух был мягок, вода удивительно чиста и имелся замечательный врач, Вакка Берлингиери, к которому можно было обращаться за советами. Большая часть его жизни, с января 1820 года до его кончины, была проведена им в Пизе. Присутствие м-ра Тайга и леди Маунткэшелль (бывшей ученицы Мэри Вульстонкрафт) делало это место еще более привлекательным. Летом 1820 года Шелли переехал с семьей в дом Джисборнов в Ливорно, бывший тогда незанятым. Здесь было написано самое восхитительное из поэтических посланий, «Письмо к Марии Джисборн». Мэри немного воспрянула духом, и малютка Перси был «самым веселым ребенком в мире». Но мать его не была всецело поглощена домашними заботами, потому что она с большим увлечением предалась изучению греческого языка, в то время как Шелли был занят праздничной работой, так блестяще удавшейся ему, — переложением в октавы гомеровского «Гимна к Меркурию».

Когда жара стала усиливаться, они нашли себе убежище на водах Сан-Джулиано, в четырех милях от Пизы. Во время прогулки на Монте Сан Пеллегрино — сборное место богомольцев в известное время года — у Шелли возникла мысль его «Волшебницы Атласа», и поэма была написана в три дня, непосредственно следовавшие за его возвращением на купанья. Мэри предпочитала бы, чтобы он избрал сюжет менее далекий от человеческих симпатий. Она шутливо укоряла его, и ее порицание вызвало пленительное возражение во вступительных стансах. Когда же немного позднее он обратился к гротескной обработке происшествий из современной истории, результаты были далеко не так удачны. «Эдип Тиран, или Тиран Толстоног», драматизирующий с сатирической целью дело королевы Каролины, принадлежит к наименее счастливым попыткам автора, хотя имеет известное значение как одна из любопытных граней его ума. «Тиран Толстоног» был издан в Лондоне в 1820 году, но почти тотчас же был изъят из обращения издателем.

Осенью 1820 года Шелли с женой и малюткой сыном возвратился в Пизу. С ними более не было мисс Клэрмонт, взявшей себе место гувернантки во Флоренции. Но Шелли переписывался с ней и принимал живейшее участие во всем, что ее касалось. Вокруг него собрались в Пизе друзья и знакомые: его двоюродный брат и старый школьный товарищ Томас Медвин, теперь драгунский капитан, недавно вернувшийся из Индии; ирландский граф Таафе, считавший себя лауреатом города и ученым критиком итальянской литературы; знаменитый импровизатор Сгриччи и князь Маврокордато, сын бывшего господаря Валахии, ставший впоследствии выдающимся деятелем Греческой революции. Через бывшего профессора физики в Пизанском университете Франческо Паккиани Шелли познакомился с Эмилией, дочерью графа Вивиани, которая провела два года в заключении, в монастыре святой Анны. Мэри и Шелли — оба очень заинтересовались этой красивой итальянской девушкой. Ее молодость, ее очарование, ее печали пробудили в Шелли всю идеализирующую силу его воображения. Она представлялась ему олицетворением всего, что есть лучезарного и божественного — к чему можно стремиться, но чего достичь невозможно, — совершенством красоты, истины и любви. Для него как для человека это была живая, земная, обаятельная женщина и предмет нежной заботливости. Для него как для поэта она возвышалась до воплощения идеала. С этим чувством к Эмилии он написал свой «Эпипсихидион». «Это, — говорит он, обращаясь к мистрис Джисборн, — мистерия; что же касается действительной плоти и крови, вы знаете, я с этим ничего не имею общего... Я желал бы, чтобы Олльер не распространял этой вещи, кроме как среди разумеющих (???????); но даже и они, кажется, склонны приобщить меня к кругу горничных и их ухаживателей». Как это часто бывало раньше, Шелли в свое время вышел из этого идеализирующего настроения. «“Эпипсихидион”, — писал он потом, — я видеть не могу; особа, которая там воспевалась, была облаком, а не Юноной; и бедный Иксион спрыгивает с центавра, бывшего порождением его собственных объятий». Тот же восторженный пыл, нашедший себе поэтическое выражение в «Эпипсихидионе», придал возвышенность тона критическому очерку Шелли «Защита поэзии», написанному в феврале и марте 1821 года в ответ на «Четыре возраста поэзии Пикока». Быть может, это самое замечательное из произведений Шелли в прозе, и статья является как бы непреднамеренным описанием приемов его собственного творчества.

Лето 1821 года, как и предыдущее лето, было проведено на водах Сан-Джулиано. В Пизе Шелли подружился с молодым драгунским лейтенантом Эдуардом Уильямсом, который вместе со своей женой стремился в Италию, отчасти благодаря обещанию Медвина познакомить их с Шелли. Уильямсы наняли прелестную виллу в четырех милях от дома Шелли, на купаньях; и между ними было легкое и приятное сообщение на лодке по каналу, снабжаемому водой из Серкио. Эдуард Уильямс был прямой, простой, сердечный человеку, живо интересовавшийся литературой; Джейн обладала нежной вкрадчивой грацией и услаждала слух Шелли мелодиями своей гитары. Дни проходили счастливо и промелькнули бы без всякого достопамятного происшествия, если бы не одно событие, не связанное непосредственно с обитателями вод. В феврале 1821 года умер Китс в Риме; но известие об этом достигло Шелли не раньше апреля. Он был знаком с Китсом и никогда не питал глубокого личного чувства к нему. Но тем не менее Шелли чтил гений молодого поэта и, узнав о его болезни, в 1820 году летом пригласил его к себе в Пизу. Глубоко потрясенный — более благодаря своему воображению, чем личным чувствам, — рассказом о смерти Китса, Шелли почтил его память элегией «Адонаис», которой должно быть отведено в литературе место наряду с «Плачем Мосха о Бионе и Плачем Мильтона о Лисидасе». Дойдя до конца, поэма переходит в страстный гимн, но гимн не смерти, а бессмертной жизни.

Удовольствие поездки к Байрону в Равенну в августе было более чем омрачено внезапным открытием, которое сделал Байрон, об отвратительном обвинении, возведенном на Шелли и касавшемся его семейной жизни.

Мэри написала пламенное защитительное письмо, которое Байрон должен был доставить английскому консулу в Венеции. Но оно не попало к м-ру Хоппнеру, для которого оно предназначалось, и было найдено в бумагах Байрона после его смерти. «Что мой нежно любимый Шелли мог быть так оклеветан перед вами, — писала Мэри, — он, самый кроткий и человечный из людей, это тяжело для меня, более тяжело, чем я могу выразить словами!» О, если бы они могли бежать в какое-нибудь уединенное место, подальше от мира с его клеветой! Или, раз это было невозможно, если бы они могли собрать вокруг себя, в своем доме в Пизе, хоть маленький кружок верных и честных друзей! В числе их — как они надеялись — мог быть Байрон, потому что он собирался покинуть Равенну и желал, чтобы они приискали ему и графине Гвиччиоли дом в Пизе. Лей Гент у себя дома, в Англии, несколько времени тому назад был опасно болен; он также мог бы присоединиться к их обществу, и в пользу его мог бы начать издаваться, при содействии этого литературного союза, новый журнал The Liberal, о котором раньше шла речь.