Перси Шелли – Застроцци (страница 5)

Пока дело тянулось у канцлера, Шелли жил в Марло, на Темзе. Бывая в Лондоне, он иногда навещал Гента и в его доме встретился с Китсом и Хэзлиттом. Он был теперь в дружеских отношениях с Годвином и приобрел себе нового и ценного друга в лице Хорэса Смита. В Марло, несмотря на все судебные волнения; у него было много счастливых минут. Он много читал по классической и современной литературе; он задумал и написал некоторые части «Царевича Атаназа» и «Розалинды и Елены». А когда он оставался один в лодке на Темзе или среди бршэмских лесов, он неуклонно шел вперед в развитии своего обширного эпоса революции и контрреволюции — «Лаона и Цитны». «Он видел или думал, что видит, — я привожу слова, раньше написанные мною, — что самым великим событием века было огромное движение к перестройке общества, движение, в котором Французская революция была ошеломляющим фактом, породившим много дурного и много хорошего. Его желанием было воспламенить в людях вновь стремление к более счастливому состоянию нравственного и политического общества; и в то же время он желал предостеречь людей от опасностей, возникающих в момент революции вследствие эгоизма людей, их вожделений и низких страстей. Он хотел изобразить истинный идеал революции — национальное движение, основанное на нравственном принципе, вдохновляемое справедливостью и милосердием, не запятнанное кровью, не омраченное буйством и употребляющее материальную силу только для спокойного применения к действию духовных сил. К несчастью, наряду со всем, что было замечательного в революционном движении того времени с энтузиазмом человеколюбия, с признанием значения нравственности в политике, с чувством братства всех людей, — наряду со всем этим в поэме Шелли находятся также и все узкие софизмы этого движения. Иллюзии Шелли теперь не могли бы увлечь ни одного мыслящего ума. Но его благородный пыл, трепетная музыка его стиха, яркая огненная красота образов все еще чаруют души людей».

Уже вышло несколько экземпляров «Лаона и Цитны», когда раздались негодующие голоса, смутившие издателя Олльера. Он потребовал, чтобы были сделаны некоторые изменения. Он уверял, что резкие нападки на теизм и христианскую веру были дурно истолкованы и неуместны. Взаимные отношения героя и героини, брата и сестры, давали повод к сильному негодованию. И это правда, что в данном случае поэма Шелли являлась ярким примером спутанности революционного образа мыслей, который с помощью отвлеченных и ошибочных понятий старается разрушить общественные чувства и отношения, являющиеся прекраснейшим результатом эволюции нашей расы. Немногими взмахами пера и урезкой нескольких страниц поэма «Лаон и Цитна» была превращена в «Возмущение Ислама». Было потеряно при этом несколько замечательных строк. Но, уступив давлению общественного мнения, высказавшегося через его издателя, Шелли удалил известное этическое пятно, которое могло бы исказить художественное впечатление от его поэмы для многих из его читателей.

В течение первых месяцев 1817 года последствия неурожая тяжело отразились на бедном населении Марло, главным заработком которого служило плетение кружев. Шелли, говорит Пикок, постоянно был среди них и по мере возможности помогал в самых крайних случаях нужды. Он составил себе свою особую систему помощи: между нуждающимися он отдавал предпочтение вдовам и детям. Горе и страдания рабочих масс тяжелым гнетом ложились на его душу. Но в своем предложении ввести изменения в способ подачи голосов Шелли, «отшельник из Марло», гораздо умереннее в своих требованиях немедленной реформы, чем многие из его политических современников. На самом деле это было одним из свойств Шелли. Он был врагом насилия и бывал доволен даже малым успехом для начала, хотя его грезы об отдаленном будущем никогда не позволяли ему успокоиться на какой-нибудь временной удаче. Поэзия Шелли отражает его видения как пророка далекого золотого века. А его прозаические произведения выражают его мысли как практического деятеля. В своем «Обращении к народу» по поводу смерти принцессы Шарлотты он оплакивает смерть молодой матери и жены, но он видит горшее бедствие и заслуживающее более глубокой скорби в положении народа в Англии. Заботы Шелли о бедных, его волнения из-за его судебного дела и возбуждение, связанное с поэтическим творчеством, сильно расшатали его здоровье. Опасались даже, что в его организме появились зародыши чахотки. Он решил оставить Марло — этот город, очевидно, не был для него подходящим местожительством — и задумал попробовать пожить в Италии. Еще одно обстоятельство привлекало его туда: Байрон был в Венеции, и Шелли желал, чтобы дочь Байрона, Аллегра, ребенок мисс Клэрмонт, была отдана на попечение своему отцу. Не без колебаний мать согласилась на это. 12 марта Шелли в последний раз взглянул на английские поля и небеса. В сопровождении Мэри, маленького Вильяма, крошечной дочери Клары (родившейся 2 сентября 1817 года) и мисс Клэрмонт с ее ребенком Шелли приехал в Дувр, потом отправился на Юг и, переехав Мон-Сени, прибыл в Милан 4 апреля 1818 года.

Шелли надеялся поселиться на берегах Комо, но там не нашлось подходящего для них помещения. Они побывали в Пизе, потом в Ливорно. В этом последнем городе жили м-р и мистрис Джисборн с сыном мистрис Джисборн от ее первого брака, молодым инженером Генри Ревели. Мистрис Джисборн была старый, испытанный друг Годвина. Это была женщина с прекрасным характером — отзывчивая, скромная, образованная, с большой духовной любознательностью. Конечно, встретить таких знакомых в чужой стране являлось истинным счастьем. Лето было проведено восхитительно на луккских купаньях, под сенью зеленых каштановых деревьев, под шум Лимы, разбивающейся о свои скалы. В течение этих летних недель Шелли воспроизвел по-английски «Пир Платона» — перевод, сохранивший в себе многое из сверкающей красоты подлинника. В угоду Мэри он вернулся к неоконченной «Розалинде и Елене», начатой в Марло, и быстро довел ее до конца. Эта поэма, отчасти навеянная некоторыми обстоятельствами из жизни подруги Мэри Изабэль Бусз (урожденной Бакстер), была напечатана весной 1819 года вместе со «Строками», написанными среди Евганейских холмов, «Гимном Духовной Красоте» и сонетом «Озимандия».

Желая видеть свою дочь Аллегру, мисс Клэрмонт в августе поехала в Венецию, и Шелли с ней. Байрон дружески предложил Шелли, чтобы он и вся его семья поселились в его вилле в Эсте, среди Евганейских холмов; мисс Клермонт могла бы тогда некоторое время наслаждаться обществом Аллегры. Предложение это было принято с радостью. Мэри с детьми приехала в Эсте, но маленькая Клара опасно заболела. Необходимо было посоветоваться с врачом в Венеции. Как на беду, был позабыт паспорт, но стремительная горячность Шелли сломила сопротивление солдат. Испуганные родители прибыли в Венецию (24 сентября) только для того, чтобы услышать, что надежды нет. Через час Клара лежала мертвая на руках у матери.

Впечатления Шелли от Венеции и Байрона в этот период можно найти в его письмах и в его удивительной поэме «Юлиан и Маддало». В письмах обнажается грубая сторона жизни Байрона в Венеции. В поэме изображен портрет Байрона, нарисованный без его дурных черт и без темных красок. События, которые там упоминаются — прогулка по Лидс, великолепие заката, наблюдаемого с гондолы, посещение угрюмого острова с башней и колокольней, вид Аллегры в ее ясном младенчестве, — все это, вероятно, есть идеализация того, что было в действительности. В рассказ сумасшедшего Шелли вплетает воспоминания о своем собственном несчастном прошлом.

Но мысли его были заняты более обширными планами — трагедией «Тассо» (из которой мы имеем несколько отрывков), лирической драмой на сюжет, почерпнутый из «Книги Иова», и «Освобожденным Прометеем». В вилле Эсте было почти закончено первое действие Прометея, в первых числах октября 1818 года. Мужество героя, спасителя рода человеческого, и его конечная победа — эта тема затрагивала самые глубокие чувства Шелли и будила в нем благороднейшие силы его воображения.

На зимнее время был желателен более теплый климат, чем климат Северной Италии, и в ноябре Шелли с семьей поехал на юг. Величие Древнего Рима, сохранившееся в его памятниках, произвело на него глубокое впечатление, и он начал рассказ о Колизее, который, однако, никогда не был окончен. Но Шелли избрал Неаполь своим местопребыванием на зиму, и поэтому в конце ноября он направил туда свой путь. Нет прозы на нашем языке, более залитой сиянием и красотой, чем письма Шелли, повествующие о его посещениях Помпеи, Везувия, Пестума. Воспоминания о дне, проведенном в Помпее, появляются в его «Песне к Неаполю», написанной два года спустя. Но несомненно, что дух Шелли часто изнемогал в Неаполе; и эта тоска его нашла поэтическое выражение в одном из самых трогательных его лирических стихотворений. Весной 1819 года он вернулся в Рим, видел все процессии и обряды Святой Недели и изучал классическую скульптуру и живопись Возрождения. Второе и третье действия «Освобожденного Прометея» были написаны среди развалин Терм Каракаллы, заросших в ту пору года цветами и цветущими кустарниками. «Яркое голубое небо Рима, — пишет он, — влияние пробуждающейся весны, такой могучей в этом божественном климате, и новая жизнь, которой она опьяняет душу, были вдохновением этой драмы». Ее четвертое действие — дивное послесловие — было прибавлено в декабре 1819 года во Флоренции.