Перси Шелли – Застроцци (страница 107)
Кавиньи всеми способами пытался склонить ее к своим желаниям; но Мегалена, глядя на него с отвращением, отвечала с надменностью, которую не могла скрыть и которую его гордый дух вряд ли стерпел бы. Кавиньи не мог скрыть своей досады, когда отвращение к нему Мегалены, усиленное ее сопротивлением, уже перестало быть секретом.
— Мегалена, — сказал он наконец, — красавица, ты будешь моей. Завтра мы обвенчаемся, если ты считаешь, что одних уз любви недостаточно, чтобы соединить нас.
— Никакие узы не смогут привязать меня к тебе! — воскликнула Мегалена. — Даже если я буду стоять на краю могилы, я лучше добровольно брошусь в пропасть, если единственным выбором будет союз с тобой!
Гнев закипел в груди Кавиньи. Буря чувств в его душе была слишком сильной, чтобы сказать хоть слово. Он спешно приказал Агнес увести Мегалену в темницу. Та подчинилась, и обе они покинули зал.
Душу Вольфштайна раздирали противоречивые чувства. На лице его, однако, было лишь одно выражение — мрачной и хорошо продуманной мести. Он не сводил с Кавиньи сурового взгляда. Он решил немедленно сделать то, что замыслил. Встав со своего места, он сказал, что хочет на минуту покинуть пещеру.
Кавиньи только что наполнил свой кубок — Вольфштайн, проходя мимо, ловко подсыпал щепотку белого порошка в вино главаря.
Когда Вольфштайн вернулся, Кавиньи еще не выпил свой смертельный напиток. Поднявшись, он громко провозгласил:
— Эй, всем наполнить кубки!
Все повиновались и расселись в ожидании тоста.
— Выпьем, — вскричал он, — за здоровье невесты вашего предводителя и за их совместное счастье!
Довольная улыбка осветила лицо главаря — тот, кого он считал опасным соперником, таким образом публично откажется от всех претензий на Мегалену, и это будет весьма приятно.
— Здоровья и счастья вожаку и его невесте! — эхом раздалось со всех сторон стола.
Кавиньи поднес кубок к губам. Он был уже готов испить собственную смерть, когда Джинотти, один из сидевших рядом с ним разбойников, поднял руку и опрокинул убийственную чашу на пол. В пещере воцарилось молчание, как затишье перед бурей.
Вольфштайн устремил свой взор на главаря — темный загадочный взгляд Джинотти заставил его это сделать, выражение его глаз было слишком явным, чтобы ошибиться, он трепетал в глубине души, но выражение лица его не изменилось. Джинотти не произнес ни слова, не пожелал объяснять свое непонятное поведение, и эту выходку вскоре забыли, и пирушка продолжилась.
Джинотти был одним из самых отважных разбойников. Он был заслуженным любимцем главаря, и хотя человеком он был загадочным и скрытным и его расположения все искали с большим рвением, чем подобные качества, если рассматривать их абстрактно, заслуживают. Никто не знал его истории — это он таил в самых дальних уголках души, и никакие уговоры или угрозы самого жестокого наказания не могли ничего у него вырвать. Он ни разу не снимал своей загадочной маски, скрывавшей его натуру, с тех пор как вступил в шайку. Напрасно главарь требовал от него открыть причины недавней выходки — он сказал, что это была случайность, но с таким видом, который красноречиво показывал, что причина есть, но пока она оставалась неизвестной. Однако все настолько уважали Джинотти, что этот случай прошел почти без замечаний.
Полночь давно миновала, и бандиты разошлись спать. Вольфштайн вернулся к себе на ложе, но сон бежал от него. В душе его царило смятение, буря чувств бушевала в его пылающем сознании — любовь, безумие, чрезвычайное, непомерное обожание, которое он испытывал к Мегалене, все это побуждало его к деяниям, которые совесть называла безмерно нечестивыми, и, как ему дал понять взгляд Джинотти, не остались вне подозрений. И все же его любовь к Мегалене (скорее, безумие, чем любовь) была такова, что перевесила даже его рассудительность, и его бесстрашная душа решилась следовать к цели, даже если это приведет к гибели!
Приказ Кавиньи относительно Мегалены был выполнен. Дверь ее узилища была заперта, и разъяренный главарь решил держать ее там, пока страдания и заточение не заставят ее повиноваться его воле. Мегалена старалась любыми средствами смягчить жестокое сердце своей стражницы. Наконец ее кротость заставила Агнес смотреть на нее с жалостью, и, прежде чем она покинула камеру, они настолько сблизились, что начали рассказывать друг другу о своем нынешнем положении. Агнес уже была готова поведать Мегалене об обстоятельствах, которые привели ее в эту пещеру, когда вошел взбешенный Кавиньи и, приказав Агнес уйти, сказал:
— Ну, гордячка, теперь ты в лучшем расположении духа, чтобы отплатить услугой за услугу своему хозяину?
— Нет! — героически ответила Мегалена.
— Тогда, — сказал главарь, — если через двадцать четыре часа ты не будешь готова ответить на мою любовь, то я силой возьму это сокровище. — С этими словами он вышел, хлопнув дверью.
На пиру Вольфштайн, увидев неожиданную вспышку ярости Кавиньи, предложил тост, который главарь принял за завуалированное предложение помочь уговорить Мегалену, предположив по поведению Вольфштайна, что те были прежде мимолетно знакомы.
Так Вольфштайн попал в комнату Мегалены.
При виде его Мегалена встала и радостно поспешила ему навстречу, поскольку помнила, что Вольфштайн защитил ее от оскорблений бандитов тем судьбоносным вечером, когда она попала к ним в руки.
— Милая, обожаемая! — воскликнул он. — Времени мало, так что прости меня за краткость. Главарь прислал меня, чтобы убедить тебя выйти за него замуж, но я люблю тебя, я обожаю тебя до безумия. Я не тот, кем кажусь. Ответь мне! Время уходит.
Странное, неведомое прежде чувство нахлынуло в душу дрожащей от страсти Мегалены.
— Да, да! — вскричала она. — Я полюблю... я люблю тебя!
В этот момент в коридоре послышался голос Кавиньи. Вольфштайн поднялся с колен и, с пылким обожанием прижав к губам прекрасную ручку, торопливо отошел в сторону, чтобы рассказать встревоженному Кавиньи об успехе своей миссии. Тот оставался в проходе у дверей, не совсем доверяя Вольфштайну, и готов был уже подойти к дверям и подслушать их разговор, когда Вольфштайн отошел от Мегалены.
Мегалена, оставшись одна, стала думать о том, что только что произошло. Она обдумывала слова Вольфштайна, не понимая, почему они льются таким бальзамом в ее душу. Она прилегла на свою жалкую циновку. Стояла ночь, ее мысли потекли в другом направлении. Меланхоличный ветер вздыхал в уголках пещеры, и унылый стук капель дождя навевал печальные мысли. Она подумала об отце — ее любимом отце — одиноком страннике на лике земли. Или, вероятнее всего, подумала она, его душа нашла успокоение в смерти. Ужасная мысль! Если так, то она завидовала его судьбе, но если нет, это все равно было предпочтительнее ее положения. Она снова подумала о Вольфштайне, поразмыслила над его последними словами о бегстве. Какая сладостная мечта! Снова она вернулась мыслями к отцу, и слезы оросили ее щеки. Она схватила карандаш и, побуждаемая мимолетным чувством, начертала на стене своей тюрьмы следующие слова:
Черный туман объял ее мысли. Она остановилась и, устыдившись безудержности своего воображения, стерла со стены буквы. Ветер по-прежнему жутко завывал. В страхе ожидая утра, она бросилась на ложе и во сне забыла все обрушившиеся на нее беды.
Тем временем душу Вольфштайна разрывали тысячи противоречивых чувств; месть и недоступная любовь доводили его до безумия, и он решил загасить пламя, полыхавшее в его груди, кровью соперника. Но он снова подумал о Джинотти, о том загадочном вмешательстве, которое, судя по его темному взору, было не случайным. Для него это было необъяснимой загадкой, и чем больше он над этим размышлял, тем меньше понимал. Он подмешал яд незаметно, как он думал, для всех, и Джинотти тоже определенно не мог этого видеть, поскольку беззаботно сидел к нему спиной. Он решил предпринять еще одну попытку уничтожить Кавиньи, не испугавшись прежней неудачи, и решил осуществить ее сегодня же вечером.
До того как он связался с бандитами, совесть Вольфштайна была чиста — по крайней мере ее не пятнал замысел предумышленного убийства, ибо, увы, событие, слишком ужасное, чтобы рассказывать о нем, заставило его покинуть родину, ввергло в нужду и позор. Его отвага была равна его нечестивости; его разум был неразрывно слит с его целью; и что бы не решила его воля, его отвага бесстрашно выполнит, даже если у ног его разверзнется ад и попытается отвратить его бесстрашную душу от исполнения его замысла. Таким был этот грешный Вольфштайн, бесславный беглец, подлый приспешник бандитов, убийца — по крайней мере в мыслях. Он, не дрогнув, совершал преступления, он стал законченным негодяем, и его ждало вечное проклятие, муки, неведомые на земле.