Перси Шелли – Застроцци (страница 106)
Время шло быстро, и с каждым днем Вольфштайн все больше склонялся к мысли лишить своих соратников их имущества. Вскоре все еще высокий духом и благородством Вольфштайн стал закоренелым бандитом. Его великодушие и отвага даже среди самых грозных опасностей, бесстрашие и стойкость, с которыми он смотрел в лицо смерти, заставили разбойников полюбить его: при нем все они заявляли, что их невольно влечет к делам ужасным и опасным, на которые даже самые смелые из них в противном случае не решились бы. Он участвовал во всех самых дерзких вылазках, это он составлял планы, требовавшие глубины суждений и точности исполнения. Часто, когда посреди ночи вся банда скрывалась под сенью скал, мрачно нависавших над ними, порой среди тех ужасных бурь, которыми изобилуют Альпы, бандиты выказывали некоторый благоговейный страх и тревогу, но Вольфштайн был невозмутим в любых обстоятельствах. Как-то раз главарь сообщил бандитам, что он получил записку от своего соглядатая, что некий итальянский граф, безумно богатый, возвращается на родину из Парижа и в поздний час на следующий день будет проезжать через горы неподалеку от них.
— С ним всего несколько слуг, — добавил он, — и этой дорогой они не поедут. Форейтор наш человек, а лошади слишком устанут, когда они доберутся до нужного места. Ну, вы поняли.
Наступил вечер.
— Я, — сказал Вольфштайн, — пойду пройдусь, но я вернусь до того, как наша богатенькая жертва подъедет. — С этими словами он вышел из пещеры и пошел бродить по горам.
Стояла осень. Лучи садящегося солнца золотили вершины гор и редкие дубы, порой качавшие обожженными молнией головами на видных издали грудах камней. Желтая осенняя листва горела в закатных лучах, и темные сосновые рощи, до половины покрывавшие склоны гор, добавляли темноты сгущающимся теням вечера, которые быстро заполняли все вокруг.
В этот темный молчаливый час Вольфштайн, не замечая окружающего — того окружающего, каковое наделило бы иную душу благоговением или вознесло до молитвенного экстаза, — бродил один, погруженный в думы, и темные образы посмертного бытия овладевали его душой. Он вздрогнул, вспоминая прошлое, да и настоящее не обещало утолить жажду его разума к свободе и независимости. И совесть, пробудившаяся совесть, корила его за жизнь, которую он избрал, и своим молчаливым шепотом сводила его с ума. Подавленный такими мыслями, Вольфштайн шел и шел, забыв, что должен был вернуться до приезда намеченной ими жертвы, — на самом деле он вообще забыл об окружающем и погрузился в себя. Он шел, скрестив руки на груди и потупив очи долу. Наконец он сел на мшистый берег и под влиянием минутного порыва нацарапал следующие строки. Их корявость можно оправдать тем смятением, которое владело им, пока он их записывал, он думал о прошлом, доверяя бумаге свои стихи:
Эти спешно начертанные строки пробудили в душе Вольфштайна яркие ужасные видения, и он порвал листок, на котором они были написаны, и разбросал клочки вокруг. Он встал и снова пошел через лес. Он не успел далеко уйти, когда какой-то неясный шепот нарушил тишину ночи, — это был звук человеческих голосов. В этих глухих местах такое слишком редко услышишь, и Вольфштайн тут же удивленно насторожился. Он остановился, огляделся вокруг, пытаясь определить, откуда исходят эти звуки. Каково же было изумление Вольфштайна, когда он понял, что один из отрядов, отправленных преследовать графа, перехватил его, и сейчас из кареты вытаскивают почти безжизненное тело женщины, чья тонкая легкая фигура резко контрастировала с мускулистым плечом грабителя, тащившего ее. Еще до прибытия Вольфштайна они лишили графа всего его имущества и, разозленные его отчаянным сопротивлением, безжалостно убили его и сбросили тело в зияющую пропасть. Его тело, пронзенное острым выступом скалы, осталось на поживу воронам. Вольфштайн присоединился к бандитам, и, хотя он не участвовал в самом нападение, ему было горько от бессмысленной жестокости, с которой обошлись с графом. Что же касается женщины, чье изящество и прелесть так сильно впечатлили его, он потребовал, чтобы к ней относились мягко и с вниманием, и его желание поддержал главарь, чей темный взгляд не мог оторваться от прелестей очаровательной Мегалены де Метастазио, словно он в душе уже предназначил ее для себя.
Наконец они добрались до пещеры — все, что мог предложить приют банды отпетых и отчаявшихся негодяев, было принесено, чтобы привести в сознание бесчувственную Мегалену. Вскоре она оправилась. Она медленно открыла глаза и тут же вскрикнула от испуга, увидев себя в окружении грубых головорезов, среди мрачных стен пещеры, где повсюду нависала пугающая тьма. Рядом с ней сидела женщина, чье мрачное смирение совершенно соответствовало тому ужасу, что царил в пещере. Лицо ее, хотя и отмеченное явным знакомством с нуждой, все же носило следы былой красоты.
Разбойники разошлись далеко за полночь. Но разум несчастного Вольфштайна был слишком переполнен вечерними событиями, чтобы обрести покой. Он встал рано со своего бессонного ложа, чтобы подышать утренним воздухом. Солнце почти встало, все вокруг было исполнено красоты и покоя и благоприятствовало размышлениям, которым непонятным образом мешало само соседство с его покинутыми сообщниками. Несмотря на его попытки подумать о чем-то ином, образ Мегалены заполнял его мысли. Ее очарование оказало на него слишком глубокое впечатление, чтобы легко отмахнуться от него, и злополучный Вольфштайн, который всегда поддавался внезапному порыву чувства, понял, что связан с ней узами более прочными, чем могла бы связать его временная тирания горя. Ибо никогда Вольфштайн не видел столь прекрасного образа: ее лицо представляло собой образец совершенной симметрии; ее голубые, полные любви глаза, в которых порой мелькала буря, казались почти нечеловеческими; каштановые волосы свободными прядями обрамляли ее атласные щеки; все это было неотразимо.
Вольфштайн долго бродил, не замечая ничего вокруг. Протяжный зов разбойничьего рога коснулся его слуха и пробудил его от раздумий. По его возвращении в пещеру бандиты собрались перекусить; когда он вошел, главарь посмотрел на него с нескрываемым и ревнивым удивлением, но не сказал ни слова. Затем, когда с едой было покончено, они стали обсуждать скучные и нудные свои дела, а потом все негодяи разошлись кто куда.
Мегалена, оставшись наедине с Агнес (единственной, кроме нее, женщиной в пещере, которая была прислугой разбойникам), попыталась самыми робкими просьбами и мольбами пробудить в ней жалость. Ей удалось выпросить у нее объяснения, почему она здесь, в заточении, и она стала горячо расспрашивать об отце. Агнес нахмурилась мрачно и недобро, и ее золотисто-бронзовый лоб прочертила глубокая морщина — это был единственный ответ, которым удостоила ее эта бесчеловечная женщина. Однако после краткого молчания она сказала:
— Ты считаешь себя выше меня, гордячка, но время уравняет нас. Смирись, и ты останешься жить, так же как я.
В этих словах Мегалене послышался тайный смысл, которого она не могла понять. Потому она не ответила и дала Агнес уйти, не задавая больше вопросов. Несчастная Мегалена, жертва отчаяния и ужаса, пыталась воскресить в памяти те события, которые привели ее сюда, но в голове проносились лишь бессвязные обрывки мыслей. Единственным источником света в ее узилище была жалкая лампа, чье неровное мерцание рассеивало почти ощутимую мглу ровно настолько, чтобы лишь сильнее подчеркнуть окружающий ее ужас. Она с тоской оглядывалась по сторонам, ища хоть какой-нибудь выход, но его не было — разве только дверь, в которую входила Агнес, но она была заперта на задвижку снаружи. В отчаянии она упала на жалкую циновку.
— За что я погребена заживо? — воскликнула несчастная Мегалена. — Не лучше ли в одно мгновение погасить ту искру жизни, что еще теплится в моей груди? Отец, где ты?! Твое непогребенное тело, может быть, растерзано на части яростью горного водопада! Не предчувствовал ты такой беды! Не предчувствовал ты, что наше последнее путешествие приведет тебя к безвременной смерти, а меня — к позору и ничтожеству, которые закончатся лишь вместе с моим злосчастным существованием! Некому здесь утешить меня, некому пожалеть!
С такими словами, охваченная чувствами, она опустилась на ложе с залитым слезами лицом.
Пока истерзанная горестными воспоминаниями сирота еще стояла на коленях, вошла Агнес и, даже не заметив ее страданий, велела ей готовиться к пиру, на который соберутся все бандиты. В молчании, одна, среди мрачных низких сводов, она следовала за своей проводницей, от чьего сурового и угрожающего взгляда вся она сжималась в ужасе, пока они не достигли того помещения в пещере, где все ждали ее появления, чтобы начать пир. Когда она вошла, Кавиньи, главарь, усадил ее по правую руку от себя и угождал ей настолько, насколько его упрямый нрав позволял ему угождать женщине: она принимала его учтивость с напускной благосклонностью; но ее взгляд часто обращался к молодому Вольфштайну, который привлек ее внимание прошлым вечером. Его лицо, невзирая на тень скорби, которой отметила его жестокая рука страданий, было привлекательным и красивым — не той красотой, которую все видят, а внутренней, открытой без сопротивления каждому, кто обладает проницательностью. Он был высок ростом и обладал величественной статью, и в его выразительном взгляде вспыхивало пламя, которого она не могла понять, но оно проникало в самую душу одинокой Мегалены. Вольфштайн смотрел на Кавиньи с негодованием и завистью; и хотя почти и не осознавал смертоносного стремления своей души, решился на ужасное деяние. Кавиньи был в восторге от красоты Мегалены и в душе поклялся, что пойдет на все, чтобы завладеть таким прелестным предметом. Похотливое предвкушение благодарных ласк бурлило во всех его жилах, когда он смотрел на нее, глаза его вспыхивали торжеством беззаконной любви, однако он решил отложить час своего счастья до тех пор, пока не сможет насладиться более свободно, не сдерживая себя, со своей обожаемой. Однако она смотрела на главаря с плохо скрываемым отвращением; его мрачное лицо, надменная суровость и презрительная ухмылка, обычно не покидавшая его лица, отталкивала ее, а не вызывала ответной приязни, в которой надменный главарь нимало не сомневался. Все же он сознавал холодность, но приписывал ее девственной скромности или новому ее положению, так что оказывал ей всяческое внимание; так же не упустил он случая пообещать ей всяческие блага, которые могли бы заставить ее смотреть на него с почтением. Однако, прячась за искусным притворством, прекрасная Мегалена жгуче желала свободы, ибо свобода прекрасна, прекраснее всех удовольствий жизни, а без нее жизнь пуста.