Перси Шелли – Застроцци (страница 105)

СЕНТ-ИРВИН, ИЛИ РОЗЕНКРЕЙЦЕР

ГЛАВА I

Алые грозовые тучи, летя на крыльях полуночного урагана, с порывами ветра скользили по багровому диску луны. Все усиливающийся яростный ветер стонал среди чахлых кустов, которые, не в силах устоять перед его бешенством, прижимались к камням. Почерневшие небеса порой освещали вспышки голубоватых молний, которые, сверкнув на гранитных скалах, на мгновение выхватывали из мрака жуткую картину Альп, мимо чьих гигантских бесформенных вершин, алых от призрачных лунных лучей, полосами летели черные клочья грозовых туч. Начался крупный дождь, и раскаты грома, все более громкие и оглушительные, сотрясали небеса, пока эта затяжная война, отдаваясь эхом в пещерах, не затихла, превратившись в смутное ворчание среди длинной цепи гор. И среди всего этого хаоса, в этот ужасный час бури, когда рядом нет ни единого живого существа, которого можно было бы назвать другом, когда нет никакого приюта, куда можно было бы укрыться от ужасов ничтожества и нищеты, стоял Вольфштайн. Он взирал на битву стихий, прислонившись к выступу гранитной скалы. Он проклинал свою неверную судьбу и взывал к Всемогущему, чтобы Тот обрушил на его голову гром небесный, чтобы Тот покончил с его жизнью, бесполезной для него самого и общества, чтобы он более своим существованием не позорил Того, Кто никогда не творит ничего без цели.

— Что же я такого ужасного совершил? — восклицал Вольфштайн, кощунствуя от отчаяния. — За какое же преступление несу я такое наказание? Что, что есть смерть? Ах, погибель! Твое жало затуплено жестокой рукой долгого страдания — страдания невыразимого, неописуемого!

С этими словами приступ еще более глубокого отчаяния прокатился по его жилам. Его разум был в диком смятении, и, вне себя от своего чрезвычайного самоуничижения, он встал со своего кремнистого сидения и бросился к обрыву, разверзнувшему свою пасть у его ног.

— Зачем мне продолжать влачить унизительные узы существования? — вскричал Вольфштайн, и его кощунственный вопль унес жаркий и сернистый раскат грома.

Полуночные метеоры плясали над провалом, в который с тоской смотрел Вольфштайн. Ощутимая, непроглядная тьма нависала над ним, и разогнать ее не мог даже пылающий удар грома.

— Не броситься ли мне в эту бездну? — спрашивал себя несчастный изгой. — И этот безумный порыв лишит меня, возможно, вечного счастья. Вдруг я предам себя нескончаемым мучениям? Ежели Ты — Бог, Творец вселенной, Которого лицемерные монахи называют милосердным и всепрощающим, то почему Ты позволяешь, чтобы Твои твари становились жертвами таких мучений, на которые обрек меня рок? О, Боже, забери мою душу, зачем мне жить дальше?

С этими словами он упал на каменную грудь горы. Но, не слушая восклицаний обезумевшего Вольфштайна, буря разгуливалась все сильнее. Враждующие стихии в бешеном смятении словно угрожали уничтожить всю природу; яростный гром в буйстве своем плясал в горах и, набираясь все более ужасной силы, свергал скалы с их вечного основания, и они с грохотом, еще более ужасным, чем раскаты грома, катились вниз, в долину, оставляя после себя ужас и опустошение. Горные ручьи, переполненные низвергнутой с небес водой, бурно устремлялись вниз с горных вершин, их пенистые струи скрывались в ночном мраке и были видны лишь в свете мгновенных вспышек молний. Но еще яростнее, чем природа, бушевали чувства в груди Вольфштайна. Его тело, сломленное в конце концов соперничающими в его душе страстями, больше не могло выдерживать неравной борьбы, и он опустился на землю. Разум его был в диком смятении, и он лежал в полном оцепенении, лишившись чувств.

Что это за факелы рассеивают дальний мрак полуночи и мерцают, как метеоры, среди черноты бури? Они отбрасывают дрожащий отблеск на непроглядность грозы, они двигаются вдоль склонов гор, они спускаются в глубокие долины. Прислушайтесь! Завывания ветра утихли, раскаты грома умолкли, но темнота царит по-прежнему. Легкий ветер доносит песню. Этот звук приближается. На носилках несут останки того, чья душа воспарила в пределы вечности, черный покров окутывает его. Монахи несут безжизненный прах: впереди идут другие, с факелами, и поют заупокойную за спасение души усопшего. Они спешат к монастырю, стоящему в долине, чтобы оставить там тело того, кто вступил на пугающую тропу, ведущую к вечности. И вот они подошли к тому месту, где лежал Вольфштайн.

— Увы! — сказал один из монахов. — Здесь лежит несчастный путник. Он мертв. Несомненно, его убили безжалостные разбойники, которыми кишат эти дикие края.

Они подняли его с земли, но грудь его дрогнула от дыхания жизни. Она вновь засветилась в его глазах, он вскочил на ноги и с гневом спросил, зачем они пробудили его ото сна, которым он надеялся забыться навеки. Слова его были бессвязны, странным и буйным было пламя его бессонных глаз. В конце концов монахам удалось немного успокоить отчаяние и смятение его души, поскольку, когда они предложили ему кров, он согласился и попробовал на время дать забыться жуткой мысли о самоубийстве, которая тяготила его измученный разум.

Пока они стояли так, послышались громкие крики, и, прежде чем Вольфштайн и монахи смогли прийти в себя, их окружила шайка местных бандитов. Дрожа от страха, монахи бросились бежать в разные стороны, но уйти никому не удалось.

— Ах вы, старые мерзавцы! — воскликнул один из разбойников. — Вы думаете, мы дадим вам сбежать? Вы сосете соки из страны, вы бездельничаете и жируете, из-за вас множество наших дворян, которые могли бы стать украшением родины в дни мира, грозой врагов в дни войны, вынуждены искать себе пропитание разбоем! Хотите жить — выворачивайте карманы!

Бандиты тут же лишили монахов всего, что те могли случайно иметь при себе, а затем, повернувшись к Вольфштайну, их, видимо, предводитель потребовал его так же отдать все его деньги. Вольфштайн, нимало не испугавшись, двинулся к нему. Главарь держал факел, и в его красном свете все увидели суровую решимость и несгибаемое высокомерие, запечатленное на лице Вольфштайна.

— Ты, бандит! — бесстрашно ответил он. — У меня нет ни денег, ни надежды, ни друзей, и мне безразлична жизнь! Сам суди: может ли меня что-нибудь испугать! Нет! Я не дрогну!

По лицу бандита скользнуло удовольствие. Неизгладимые знаки скорби были начертаны на лице изгоя. Наконец главарь, шагнув к Вольфштайну, который стоял на некотором отдалении, сказал:

— Мои товарищи считают, что такой благородный человек, каким ты кажешься, нам пригодится, и, видит бог, я с ними согласен. Хочешь присоединиться к нам?

Темный взгляд Вольфштайна был устремлен в землю, его сведенные брови выдавали глубокие размышления. Он очнулся от дум и незамедлительно согласился на их предложение.

Шайка бандитов вместе с новообретенным товарищем еще много часов после полуночи шла по горам без дороги. Красный отблеск факелов, которые были в руке у каждого, окрашивал камни и сосны, среди которых они проезжали, и только этот свет и рассеивал ночную мглу. Наконец они достигли вершины дикого скалистого утеса, который был всего лишь основанием другого, чьи гигантские и видимые издалека очертания таяли среди облаков. От прикосновения главаря открылась дверь, которая прежде казалась частью сплошной скалы, и вся шайка вошла в просторную пещеру. На стенах длинных коридоров виднелись голубоватые липкие потеки; вокруг висела сырость, которая порой почти гасила факелы, чьего пламени едва хватало, чтобы рассеять непроглядную тьму. После множества хитроумных поворотов они въехали в саму пещеру — просторную и высокую. Пылающий очаг отбрасывал свои неровные отблески на бесформенные, грубые стены пещеры. С потолка свисали фонари, рассеивавшие подземную тьму, однако не до конца, и в сводчатых провалах, ведущих в другие помещения, таились смутные тени.

Банда уселась посреди пещеры поужинать. Готовила его женщина со следами былой красоты на лице. Изысканные и дорогие вина искупали грубую простоту остальной трапезы и развязывали языки. Но вскоре винные пары одолели разбойников, и их безудержное веселье улеглось, да и сами они разошлись спать. Вольфштайн, снова оставшийся в одиночестве и тишине, улегся на циновку в углу пещеры, и мыслью скорбно перебирал прошедшие события своей жизни. Ах! Эта бурная жизнь увлекла наследника богатого имения в Германии из объятий роскоши и потворства и сделала подлым подручным еще более подлых бандитов в диких пустошах Альп. Вокруг их жилища возносили к небесам свои обнаженные неприступные вершины высокие горы; ни единого звука не раздавалось в их теснинах, кроме жуткого уханья ночной птицы или нетерпеливого крика стервятника, парившего в вышине в поисках скудного пропитания. Таково было снаружи, а внутри царили шумные попойки и буйство. Казалось, бандиты веселятся, не осознавая этого сами: в сердцах их были пустота и мрак. Вольфштайн лежал на каменистой груди земли, хотя его тело привыкло к самым мягким, к самым роскошным диванам. Изгнанный с родины из-за события, которое стало непреодолимой стеной для возвращения, лишенный друзей, не имевший ни единого источника помощи, — где мог этот злосчастный, этот изгой еще искать приюта, как не у тех, чья удача, ожидания и сам нрав были отчаянны и отмечены роком, как и его собственные?