Перси Шелли – Застроцци (страница 101)

Матильда не ответила, ибо ее душа в когтях недоброго предчувствия в тот момент рисовала себе позорную мучительную смерть.

— Что делать? — снова, уже с более глубоким отчаянием спросил Верецци.

— Мы немедленно должны ехать в Венецию, — ответила Матильда, собравшись с духом. — Мы должны ехать в Венецию. Я уверена, мы будем в безопасности. Но пока мы должны спрятаться в каком-то ее потаенном уголке: мы должны унизиться до того, чтобы прятаться, и, прежде всего, мы должны избегать самих себя. Но сможет ли Верецци отречься от образа жизни, данного ему по праву рождения, и разделить судьбу преследуемой Матильды?

— Матильда! Дражайшая Матильда! — воскликнул Верецци. — Не говори так, ты же знаешь, что я принадлежу тебе, ты знаешь, что я люблю тебя, и с тобой для меня рай и в шалаше!

Глаза Матильды на миг вспыхнули торжеством среди охватившего ее чувства опасности. Понимая все неприятности, исходящие от инквизиции, чьи мотивы преследования непостижимы, чьи приказы неоспоримы, она, одержимая тем, что было ей дорого на земле, уверенная в привязанности Верецци, затрепетала от сладостных чувств, смешанных, однако, с тревогой.

Она стала готовиться к отъезду. Выбрав из всех своих слуг преданного Фердинанда, Матильда вместе с Верецци села в карету, и, оставив в замке всех в неведении относительно своих намерений хотя быстро приближался вечер, они поехали по дороге через густой лес в Венецию.

Колокол монастыря, еле слышимый издалека, пробил десять, когда карета медленно взбиралась по склону.

— Как ты думаешь, моя Матильда, — сказал Верецци, — сможем ли мы ускользнуть от ока инквизиции?

— О, — ответила Матильда, — мы должны скрывать свое истинное лицо.

— Но, — спросил Верецци, — как ты думаешь, в каком преступлении инквизиция может тебя обвинять?

— Полагаю, в ереси, — ответила Матильда. — Какому-нибудь врагу легко обвинить в ереси несчастного невиновного человека, и жертва умирает под страшными пытками или влачит жалкий остаток жизни в темной одиночной камере.

Верецци тяжело вздохнул.

— Значит, такова судьба моей Матильды? — в ужасе воскликнул он. — Нет! Небеса не допустят страданий такого совершенного существа!

Тем временем они подъехали к Бренте. Ее молчаливые воды текли под ночным ветром к Адриатике.

Высокие тополя, гордо возносившие свои спиралевидные верхушки к небу, отбрасывали темные тени на спокойные воды.

Матильда и Верецци сели в гондолу, и серый сумрак наступающего утра коснулся восточного горизонта прежде, чем они вошли в Большой канал, и, миновав Риальто, направились к маленькому, хотя и довольно изящному, особняку в восточном пригороде.

Все в нем было пусть небольшим, но уютным, и, когда они вошли туда, Верецци одобрил это уединенное жилище.

Думая, что они скрылись от преследований инквизиции, Матильда и Верецци провели несколько дней в неомраченном счастье.

Наконец, как-то вечером Верецци, устав от постоянных наслаждений, предложил Матильде взять гондолу и поехать на праздник, который должен был состояться на площади Святого Марка.

ГЛАВА XIII

Вечер был спокойным. Пушистые облака плыли над горизонтом, и полная луна в своем величии стояла высоко в небесах, отражаясь серебряным блеском в волнах Адриатики, нежно подгоняемых вечерним бризом и плещущих о бесчисленные гондолы, наполнявшие лагуну.

Изысканная гармония плыла в спокойном воздухе, то угасая вдалеке, то становясь громче, накатывая музыкальными волнами и пленяя всякий слух.

Все взгляды, привлеченные волшебным зрелищем, лучились восторгом; безудержное веселье наполняло все сердца, кроме сердца Джулии, которая сидела и смотрела безучастным взглядом, не тронутая весельем, не взволнованная игривостью, наполнявшей остальные сердца, на картины праздника. Величественная гондола везла маркизу ди Стробаццо, и бесчисленные факелы, окружавшие ее, соперничали с солнцем в зените.

И эту задумчивую, печальную Джулию, погруженную в мысли и не замечавшую ничего вокруг, с изумлением и мстительной злобой заметил яростный взгляд Матильды. Темный пламень запылал в ее взгляде, полностью выдавая ее чувства, когда она смотрела на свою соперницу, и обладай она силой василиска, Джулия скончалась бы на месте.

Небесный облик ныне забытой Джулии попался на глаза Верецци. Какое-то мгновение он смотрел с изумлением на ее стройную фигуру и был уже готов указать на нее Матильде, когда в печальном образе очарованной женщины он вдруг узнал свою утраченную Джулию.

Невозможно описать чувства Верецци, когда Джулия подняла голову и он увидел лицо, на которое он не так давно с восторгом взирал, узрел образ той души, которой он клялся в вечной верности.

Смертельное оцепенение охватило его, как было прежде, и чары, которые привязывали его к Матильде, рассеялись.

Все видения счастья, которые только что веселой чередой проносились в его очарованном воображении, поблекли, и вместо них среди роз преходящей чувственности показались раскаяние, ужас и отчаяние.

Он все еще стоял в оцепенении, но гондола Джулии, неразличимая на расстоянии, лишь была насмешкой над его воспаленным взглядом.

Некоторое время оба молчали: гондола быстро шла вперед, но, погруженные в мысли, Матильда и Верецци не замечали ее скорости.

Они прибыли к площади Святого Марка, и голос гондольера прервал их молчание.

Они вздрогнули. Верецци, впервые очнувшись от ужаса, увидел, что все, что он видит, — настоящее и что клятвы верности, которые он так часто и горячо давал Джулии, нарушены.

Невероятный ужас охватил его — ледяное оцепенение отчаяния сковало все его чувства, и его взгляд застыл, устремленный в пустоту.

— Немедленно возвращаемся! — нетерпеливо ответила Матильда на вопрос гондольера.

Тот удивленно повиновался ей, и они вернулись.

Просторный канал заполонили гондолы. Веселье и великолепие царили повсюду, чарующая гармония наполняла все вокруг, но, не слыша музыки, не замечая великолепия, Матильда сидела, блуждая в лабиринте мыслей.

Бешеная жажда мщения бушевала в ее груда, и в душе своей она решилась на страшное дело.

Час был поздний, луна достигла зенита и изливала свет на неподвижные волны Адриатики, когда гондола остановилась перед особняком Матильды.

К их возвращению был готов великолепный ужин. Матильда молча вошла в дом, и Верецци молча последовал за ней.

Без единого слова Матильда села за стол, и Верецци апатично упал в кресло рядом с ней.

Некоторое время они не говорили ни слова.

— Ты плохо выглядишь, — запинаясь, сказал наконец Верецци. — Что тревожит тебя?

— Тревожит? — ответила Матильда. — Почему ты думаешь, что меня что-то тревожит?

Жестокий приступ страха охватил Верецци. Он прижал руку к пылающему лбу — муки его разума были слишком нестерпимы, чтобы их скрыть, образ Джулии, такой, какой он в последний раз видел ее, вставал в его воображении и, не в силах вынести груз постоянных ужасных мыслей, он лишился чувств. Еле слышно вскрикнув: «Джулия!», он подался вперед и упал головой на стол.

— Очнись! Очнись, жалкий, лживый Верецци! Очнись! — кричала взбешенная Матильда в черном ужасе.

Верецци поднялся и удивленно уставился на лицо Матильды, которое, искаженное яростью, пылало отчаянием и жаждой мести.

— Понятно, — мрачно сказала Матильда, — что он меня не любит.

Душу Верецци разрывали чувства — его брачные клятвы, его верность, отданная Матильде, — все это невыразимо терзало его.

И все же она обладала большой властью над его душой, и ее хмурое лицо все еще ужасало его, и несчастный Верецци затрепетал от тона ее голоса, когда в безумии отчаянной любви она потребовала покинуть ее навеки.

— Что же, — добавила она, ступай, открой убежище Матильды ее врагам. Выдай меня инквизиции, чтобы союз с той, которую ты презираешь, больше не связывал тебя.

Измученная исступлением, Матильда умолкла. Страсти ее души читались в пламени ее глаз. Тысячи противоречивых чувств раздирали грудь Верецци. Он едва понимал, что делает, но, поддавшись минутному порыву, он с глубоким стоном упал к ногам Матильды.

Наконец с его губ сорвались слова:

— Я твой навек, и всегда буду твоим.

Какое-то время Матильда стояла неподвижно. Наконец она посмотрела на Верецци, посмотрела сверху вниз на его прекрасную юношескую стать, на его одухотворенное лицо, и любовь с десятикратной силой нахлынула в ее смягчившуюся душу. Она подняла его и в забытьи внезапного нежного восторга прижала к груди и в сбивчивых горячих словах заверила свое право на его любовь.

Ее грудь содрогалась от яростных чувств, она припала своими горящими губами к его устам. Яростный, чувственный экстаз полыхал в ее груди.

Верецци охватила та же страсть. В мгновенном забытьи рассеялись, как облачко, все клятвы верности, данные другой женщине, забвение охватило его чувства, и он забыл о Джулии — она стала лишь неверным видением, встававшим в его воображении, скорее, как некое идеальное существо иного мира, перед которым он мог бы преклоняться там, чем как очаровательная живая женщина, которой он клялся в вечной верности.

Охваченная неописуемым восторгом вновь обретенного блаженства, Матильда высвободилась из его объятий, схватила его за руку и с пылающим лицом прижала ее к губам.

— Значит, ты мой? Мой навсегда? — страстно спрашивала она.

— О, я твой! Твой навеки! — отвечал воспламененный страстью Верецци. — Никакая земная сила не властна разлучить нас, ибо нас связывает родство душ и узы, свидетель которым был Сам Господь.