Перси Шелли – Застроцци (страница 100)

Матильда радостно согласилась. Никогда она не испытывала подобного восторга. Ликование ее души вспыхивало пламенем в ее глазах. Яростное, восторженное ликование наполняло ее, когда она смотрела на свою жертву, чьи нежно-лучистые глаза теперь пылали чувством. Ее сердце сильно билось от возбуждения, и, когда они вошли в замок, ее грудь настолько переполняли бурные чувства, что она не могла их выразить словами.

Обезумев от страсти, она прижала Верецци к своему колотящемуся сердцу, и, захваченная экстазом головокружительных страстей, ее голова закружилась от невыразимого наслаждения. В груди Верецци также бушевали новые яростные страсти: он горячо ответил на ее объятие и в восторге крепко обнял ее.

Но обожание, с которым он ныне смотрел на Матильду, было далеко от того чистого и скромного чувства, которым характеризовалась его любовь к Джулии: та страсть, которая, как он искренне считал, кончится с его жизнью, была стерта искусностью другой женщины.

Матильда достигла своей цели — на другой день она должна была стать его невестой, и ее самая желанная цель будет исполнена.

Она ждала наступления этого дня с горячим нетерпением, с безумным предвкушением счастья.

День тянулся медленно, и медленно часы отсчитывали уходящее время.

Наконец настало утро. Матильда поднялась с бессонного ложа. В глазах ее полыхало яростное, восторженное ликование, когда она обнимала свою жертву. Он отвечал ей тем же, называл ее дорогой и любимой навек супругой и со всем восторгом безумной любви выражал нетерпение в ожидании монаха, который должен был обвенчать их. В тот день Матильда прибегла ко всем уловкам, которые могли бы развеять его воспоминания.

Наконец пришел монах, и роковой обряд — роковой для душевного спокойствия Верецци — был совершен.

Заранее был приготовлен пышный пир — все самые изысканные яства, дорогие вина, которые могли послужить торжеству Матильды, были в изобилии.

Радость Матильды, ее искренний триумф были слишком огромны, чтобы скрывать их. Это ликование вспыхивало в ее выразительных сверкающих глазах, красноречиво говорящих о невыразимой безмерной радости.

Вне себя от счастья, она встала из-за стола и, схватив руку Верецци, в приливе нескрываемого блаженства, повлекла его на звук зыбкой волнующей мелодии.

— Идем, моя Матильда, — воскликнул, наконец, Верецци. — Идем, я устал от восторгов, утомился от слишком невыразимого наслаждения: давай отдохнем и в мечтах повторим удовольствия нынешнего дня.

Верецци не думал, что нынешний день — начало его будущих несчастий. Не думал он, что среди роз счастливой и законной чувственности затаились сожаление, ужас и отчаяние, которые уничтожат грезы, после забвения Джулии казавшиеся столь прекрасными и восторженными.

Наступило утро. Непостижимые чувства — непостижимые для того, кто никогда не ощущал их, наполняли душу Матильды восторгом невыразимого блаженства. Все препятствия для ее любви рухнули, всякое сопротивление было подавлено, но ее грудь по-прежнему была ареной яростных соперничающих страстей.

Хотя она обладала теперь всем, что рисовало ей ее воображение с таким удовольствием, она вовсе не чувствовала того невинного и спокойного наслаждения, которое утешает душу, и, утихомиривая все дурные чувства, наполняет ее безмятежным счастьем. Нет. Ее разум был в смятении от яростных, путаных порывов мечтательного и неземного блаженства. Хотя каждый удар ее сердца, каждый нерв дрожал от счастья удовлетворенного и долгожданного желания, она все равно не была счастлива, она не испытывала той умиротворенности, которая необходима для счастья.

В таком смятении чувств она на короткое время покинула Верецци, поскольку у нее было назначено свидание с сообщником по злодеянию.

Вскоре она встретилась с ним.

— Незачем спрашивать, — воскликнул Застроцци, — твой ли теперь Верецци. Это видно по твоим торжествующим взглядам. План, который мы задумали при последней нашей встрече, дал твоей душе то, чем она жаждала обладать.

— О, — сказала Матильда, — добрый, замечательный мой Застроцци, как мне выразить мою благодарность тебе? Какими словами выразить то немыслимое, небесное блаженство, которым я обязана твоему совету? И все же, среди роз счастливой любви, среди экстаза чувственности мои надежды на счастье омрачает страх, отчаянный холодный страх. Джулия, ненавистная, проклятая Джулия, ее образ — призрак, который разрушает мою уверенность в вечном счастье. Если бы она была уничтожена, если бы какая-нибудь уловка моего друга могла бы вычеркнуть ее из списка живых...

— Довольно, Матильда, — перебил он ее. — Довольно. На исходе шестого дня встретимся здесь, а пока пусть никакие дурные предчувствия не нарушают твоего счастья. Не бойся, но ожидай приезда твоего верного Застроцци, ибо это станет залогом твоего счастья, которым будешь ты наслаждаться вечно.

С этими словами Застроцци ушел, а Матильда вернулась в замок.

В разгар восторгов, экстаза, коих так долго жаждала ее душа, среди объятий того, которого она любовно полагала единственным средоточием всего земного счастья, мучительные, жестокие мысли охватывали душу Матильды.

Погружаясь в мысли о будущем удовольствии — удовольствии от исполнения ее самой дьявольской мести, она устремляла взгляд в землю и не смотрела, куда идет. Так Матильда шла к лесу.

Ее пробудил от размышлений голос — это был голос Верецци, знакомый, нежно любимый голос, и он сильно тронул ее чувства. Она вздрогнула и поспешила к нему, спрятав те страхи, что в его отсутствие тревожили любящее сердце его супруги, ради поисков которой он в тревоге покинул замок.

Радость, восторженное, счастливое ликование, не омраченное страхом, незапятнанное размышлениями, шесть дней царили в сердце Матильды.

Миновали пять дней, наступил шестой, и, когда настал вечер, Матильда нетерпеливыми стремительными шагами направилась в лес.

Вечер был мрачным, в воздухе висел густой туман, ветер скорбно стенал, тихо и глухо, в высоких соснах и шептал среди чахлых кустов, росших на скалах.

Матильда нетерпеливо ждала прибытия Застроцци. Наконец его высокая фигура появилась в узком проходе между скал.

Он подошел к ней.

— Успех! Победа, моя Матильда! — возбужденно провозгласил он. — Джулия...

— Больше не говори ничего, — перебила его Матильда. — Добрый, замечательный Застроцци! Благодарю тебя, но все же расскажи, как ты ее убил, скажи, в каких страшных, жестоких мучениях отправил ты ее душу в вечность. Она умерла от кинжала? Или яд заставил ее в мучительных конвульсиях сойти в могилу?

— Да, — ответил Застроцци. — Она в корчах упала к моим ногам. Кто с большей готовностью, чем я, бросился на помощь потерявшей сознание маркизе? Кто с большей готовностью объяснил ее обморок духотой зала? Но Джулия лишилась чувств навсегда, и лишь после того как самая быстрая гондола Венеции унесла меня в твой замок, Совет десяти начал розыск, но не нашел убийцы. Я не должен оставаться здесь, поскольку, если меня найдут, роковые последствия для нас обоих очевидны. Так что пока расстанемся, — добавил он. — Счастье пребудет с тобой, но не возвращайся в Венецию.

— Где ты так поздно задержалась, любовь моя? — участливо спросил ее Верецци, когда она вернулась. — Боюсь, как бы ночной воздух, особенно такой влажный, не повредил твоему здоровью.

— Нет-нет, дорогой мой Верецци, ничего такого, — запинаясь, ответила Матильда.

— Ты какая-то задумчивая, какая-то грустная, моя Матильда, — сказал Верецци. — Открой мне свое сердце. Боюсь, что-то неведомое мне тяготит твою душу. Может, уединенность этого замка подавляет природную игривость твоей души? Давай поедем в Венецию?

— О, нет-нет! — быстро и горячо возразила Матильда. — Только не в Венецию. Мы не должны ехать в Венецию.

Верецци был немного удивлен, но счел ее нежелание последствиями недомогания.

Так прошел месяц, ничем особым не отмеченный. Страсть Матильды, ненасытная, неподвластная времени, бушевала с прежней яростью, и по-прежнему вся ее радость была сосредоточена в одном Верецци, и воображение рисовало перед ней картины вечного счастья.

Как-то вечером, когда Верецци и Матильда сидели, наслаждаясь обществом друг друга, вошел слуга и подал ей запечатанное письмо.

Письмо гласило:

«Матильда, графиня ди Лаурентини обязана предстать перед трибуналом святой инквизиции немедленно по получении данного письма».

Щеки Матильды побледнели от ужаса. Этот приказ — роковой, неотвратимый — поразил ее ледяным ужасом. Она попыталась скрыть его в сердце, но не в силах спрятать свой ужас, она попыталась выбежать из комнаты, но напрасно. Ноги не держали ее, и она опустилась на пол.

Верецци поднял ее и привел в чувство. Он упал к ее ногам и самыми нежными, самыми трогательными словами стал расспрашивать ее о причине ее тревоги.

— Если, — сказал он, — я в чем-то невольно провинился перед тобой, если чем-то обидел тебя, я раскаиваюсь до глубины души! Дорогая Матильда, я обожаю тебя безумно, скажи же скорее, доверься тому, кто любит тебя!

— Встань, Верецци, — воскликнула Матильда в спокойном ужасе. — Раз уж правду невозможно более скрывать, прочти это письмо

Она показала ему роковой приказ. Он быстро схватил его и, еле дыша от нетерпения, развернул. Но какими словами выразить испуг Верецци, когда он прочел этот приказ, непонятный и необъяснимый для него! Мгновение он стоял молча, потерявшись в мучительных размышлениях. Наконец с вынужденным безмятежным отчаянием он спросил, что же делать.