Перл С. Бак – Гордое сердце (страница 3)
Сьюзан села и повернула его голову к свету. Осторожно, чутко пробежалась пальцами по ее очертаниям. Она уже знала, как начнет: твердым, сильным давлением на глину вылепит этот глубокий, пластический изгиб в основании затылка, большими пальцами продавит широкие пустоты глазниц. Внутри росло знакомое томление. Лунный свет, дуб – все ускользало и растворялось. Даже сам Марк как-то померк. Осталась лишь грубая глина под пальцами. Она с тоской думала о маленьком алькове в своей спальне, где, укрытый влажной тканью, ждет ее ком сырой глины. Сьюзан даже начала приподниматься, но, опомнившись, осталась на месте. Что за глупость: бежать от возлюбленного в лунную ночь, потому что не терпится вылепить из глины его голову! Разве не лучше – бесконечно лучше – настоящая теплая голова, склоненная ей на грудь? Стократ важнее сейчас впитать в себя эту живую реальность, чтобы потом, наедине с глиной, ничего не упустить.
Один за другим гасли огни в доме. Умолк рояль, и кухня погрузилась во тьму. Отец с матерью вышли на крыльцо.
– Эй, смертные, пропитанные росой! – позвал отец, вглядываясь в темноту под дубом. Лунный свет придал его серебристым волосам мягкое сияние, подчеркнул красоту лица; а вечное недовольство в глазах и в складке губ сейчас, в лунных лучах, было незаметно.
– Добрый вечер, добрый вечер! – негромко откликнулась Сьюзан.
– Добрый вечер, сэр! – эхом отозвался Марк.
– Меня загоняют в кровать, – пожаловался отец. – Везет вам, молодежи: можете гулять хоть всю ночь!
Все рассмеялись. Отец еще помедлил на крыльце.
– Что ж, все равно больше заняться нечем, – пробормотал он наконец и зевнул.
– Можешь найти себе другой дуб, – предложила Сьюзан.
– Сьюзан, там не слишком сыро? – поинтересовалась мать. – Может, вам посидеть в доме?
– Все, все, Дженни, пошли спать! – И отец увел ее прочь.
Весь дом погрузился во тьму и тишину. Сьюзан положила голову Марку на плечо. Оба молчали.
– О чем думаешь? – спросил он наконец.
– Обо всем, – ответила она. – Даже не думаю – вижу и чувствую.
– И что видишь?
Она попробовала на миг остановить течение мыслей, чтобы описать Марку, что видит. Там была сотня картин: домик, в котором они поселятся, голубые занавески на окнах, накрытый стол с прекрасным обедом, приготовленным ее руками, чудные дети, у которых губы как у Марка, а глаза как у нее; голова Марка в глине, уже готовая – точь-в-точь такая, как он; вечеринка, полный дом гостей, шумное и непринужденное веселье; и над всем этим –
– Я хочу, – заговорила она, – стать лучшей на свете женой и лучшей матерью. Хочу сотворить в камне и в бронзе много прекрасных вещей, которые будут жить вечно. Хочу увидеть мир, узнать людей… да нет ничего такого, чего я не хочу!
Несколько секунд Марк молчал.
– Не будь это ты, – сказал он наконец, – я сказал бы, что это бред. Но ты не такая, как все. – И, немного подумав, добавил: – Мне бы хоть половину твоей уверенности! А ты… ты всегда будешь делать то, что хочешь.
Легкая облачная тень заволокла луну.
– Мне нужен только ты! – быстро прошептала Сьюзан. Во тьме нашла рукой его голову, медленно провела по волосам, обвела пальцами ухо, горло, подбородок… и снова забыла обо всем – кроме того, что завтра встанет на рассвете и начнет работу над головой Марка…
– Милая! – прошептал он и, повернув голову, коснулся губами ее руки.
– Милый! – ответила она и провела по его губам кончиками пальцев, чувствительных, словно пальцы слепого. Запомнить этот изгиб, сохранить его для завтрашней работы… При мысли об этом она снова беспокойно приподнялась.
– Что такое? – удивленно спросил Марк.
Не раздумывая, Сьюзан поднялась на ноги – но тут же опомнилась.
– Не знаю… ничего! – солгала она, вновь опускаясь с ним рядом.
– Какая же ты забавная! – сказал он. – Только собрался как следует тебя приласкать, а ты уже куда-то убегаешь!
Теперь Сьюзан вспомнила: Марк что-то говорил. Ей стало стыдно, даже страшновато.
– О, я люблю тебя, люблю! – прошептала она так, будто сама себя старалась в этом убедить.
Но Марк смутился. В его объятиях ощущалось сомнение.
– Иногда кажется, что я совсем тебя не знаю, – заметил он.
– Нет-нет, Марк! – запротестовала она. Неужто между ними тоже встанет туман и омрачит эту дивную ночь? – Люби меня всегда! – взмолилась она, притягивая к себе его голову, пока губы их не соприкоснулись.
– Конечно, всегда буду тебя любить, – твердо пообещал он.
– Люби меня, люби меня! – повторяла она. – Я твоя, только твоя! – И крепче прижалась к нему. Вот что главное, вот что для нее превыше всего: принадлежать Марку. Ничто иное не должно стать выше этого. – Давай поженимся скорее! – прошептала она. – Не в июне, а в следующем месяце.
Марк сжал ее в объятиях, сбитый с толку переменами ее настроения, но и охваченный желанием.
– Почему бы и нет? – сказал он. – Завтра же попрошу о прибавке к жалованью!
И снова они прильнули друг к другу в одинокой ночи, на теплой земле, под раскидистой кроной темного дуба. На этот раз первым поднялся Марк.
– Пора по домам, – пробормотал он. – Уже поздно.
– Да, пора… – неуверенно ответила она. Но все лежала и смотрела на него.
– Сьюзан, вставай! – прошептал Марк.
Сьюзан поднялась, откинула волосы за спину. Нужно было убедиться, что она способна забыть обо всем, кроме Марка, – и теперь она убедилась.
Вместе Марк и Сьюзан дошли до калитки. Полная луна сияла так ярко, что целоваться на прощание пришлось быстро – чтобы их не увидели из чужих окон или с соседнего крыльца. Марк вышел за калитку и улыбнулся.
– До завтра! – сказал он.
– До завтра! – ответила она.
И долго смотрела ему вслед, ощущая что-то вроде торжества победительницы. Да, именно Марк нужен ей больше всего на свете!
Но не успел он еще скрыться за поворотом, как Сьюзан кольнуло иное желание.
Она подождала еще мгновение, пока Марк обернулся на повороте, помахал ей и скрылся. А затем стрелой влетела в дом, взбежала по лестнице к себе в комнату. Время было уже очень позднее, почти полночь. Тихо прикрыв за собой дверь, Сьюзан сразу направилась к мягкой глине в алькове. Включила переносную лампу, накинула рабочий халат. Она трепетала от счастья. Наконец-то, наконец-то! Отделила ком глины, затем еще немного. Да, этого хватит. Начала лепить именно так, как представляла в уме, – поначалу начерно, широкими щедрыми движениями. Работала несколько часов, забыв о времени. Иногда начинала напевать вполголоса: «О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей!»[1] – и сама не замечала, что поет. Сейчас, одна в целом доме – в целом мире, – она была абсолютно счастлива. Все получалось верно! Эта глиняная голова уже похожа на Марка! Сьюзен поставила заготовку на доску, которую использовала как подставку, и сделала шаг назад.
Общие очертания готовы; остальное может подождать до утра. Или нет – губы стоит доделать прямо сейчас, пока ее пальцы живо их помнят. Она касалась глины, полностью сосредоточившись на губах. Вот так… и так… да, хорошо! Какой же это восторг: сделать как надо! Сьюзан отступила назад, посветила себе лампой. Да, губы Марка: у него точно такой рот! Она вздохнула, переполненная счастьем. Сегодня Марк прервал их уединение, но наедине с собой она достигла иного, более полного блаженства. Теперь можно лечь. Ничто ее больше не тревожит. Сьюзан побрела в ванную, вымылась, засыпая на ходу, и десять минут спустя уже спала глубоким мирным сном без сновидений.
– Не понимаю, к чему так спешить со свадьбой! – раздраженно говорила мать за завтраком.
Эту тень раздражения на когда-то красивом, а теперь поблекшем лице матери Сьюзан видела часто, но, охваченная какими-то своими порывами, вечно о ней забывала. Вот и теперь вошла в столовую, пританцовывая, и громко объявила: «Мы с Марком поженимся в следующем месяце!» И на лицо матери тут же пал туман.
– Куда торопиться? Успеете еще наесться семейной жизни досыта! – продолжала мать.
– Ну что ты такое говоришь? – проворчал отец, вгрызаясь в свой грейпфрут.
– А ты, отец, со мной не согласен? – поинтересовалась мать.
– Согласен, конечно, – но, знаешь ли, сейчас это совершенно не наше дело, – отрезал он.
– Так мало тебе осталось девочкой побыть, – жалобно продолжала мать, – а потом – прощай, свобода!
– Мы с Марком считаем, что после свадьбы станем свободнее, чем сейчас, – ответила Сьюзан. – Я принесу яйца.
– Что ж, поступай как хочешь, – вздохнула мать. – Только не понимаю, когда мы все успеем?
– Я справлюсь, – ответила Сьюзан.
Мэри привычно молчала, лишь переводила с одной на другую большие серьезные черные глаза. Наедине с матерью она легко болтала о пустяках, но перед отцом и Сьюзан всегда помалкивала. Ей предстояло стать единственной подружкой невесты: Сьюзан казалось, что Мэри и польщена этим, и недовольна. Заметив ее взгляд, Сьюзан остановилась у кухонной двери.
– Мэбс, твое платье будет следующим! – весело сказала она. – Я его уже представляю: персиковый цвет, облако оборок и огромная шляпа!
Мэри натянуто улыбнулась, словно никак не могла вообразить свое смуглое личико между персиковыми оборками и огромной шляпой. В отчаянии от собственной некрасивости, сама она неизменно выбирала что-то самое простое и скучное. И теперь ответила: мол, в персиковых оборках она будет похожа на чернослив.